Нейрослоп и нейроцензор
Российской литературе угрожают и государство, и технологии. Разбираемся, кому изменение рынка выгодно и кто пострадает больше всего
В 1946 году Джордж Оруэлл написал эссе «Подавление литературы» — по большей части о советской цензуре и о той горячности, с которой ее оправдывали английские левые интеллектуалы. Прикидывая, какое чтение уцелеет в тоталитарном обществе будущего, он набросал схему на восемьдесят лет вперед (которую позже в виде художественного образа перенесет в «1984»). Низкопробную беллетристику, предполагал Оруэлл, «будут производить своего рода поточным методом, сводящим творческое начало до минимума», потому что «человеческой изобретательности, видимо, достанет на то, чтобы книги писали машины». «Бюрократы станут планировать книги по основным показателям», а сами книги пройдут через столько инстанций, что «сохранят не больше от оригинального произведения, чем сходящий с конвейера “Форд”».
И дальше то, к чему, кажется, мы сейчас движемся:
«Само собой разумеется, всё производимое таким способом будет хламом; но всё, что не хлам, будет представлять опасность для государственного устройства. Если же говорить о литературном наследии, то его потребуется изъять или, на худой конец, тщательно переписать».
В августе 2025 года гендиректор «Эксмо» Евгений Капьев подписал регламент, по которому каждая рукопись издательства проходит через каскад из более чем семнадцати нейросетей на моделях Qwen и Grok, — то есть российскую книжную цензуру обслуживают китайская и американская языковые модели. Промпты для поиска нарушений пишет ИТ-отдел, а не редакторы и не юристы, и машина работает ровно так, как можно ожидать от инструмента, настроенного людьми, книг не читающими: подчеркивает фамилию Дениса Драгунского из-за букв «драг», находит подозрительным слово «героиня», классифицирует невинные поцелуи как порнографию, а выпитое персонажем пиво — как пропаганду наркотиков. Сам Капьев признавал, что ошибок «реально много и все приходится вручную перепроверять». Проверкой охвачено, по разным оценкам, до сорока тысяч наименований. В конце июля из «Эксмо-АСТ» уволили сотрудников, отказавшихся заниматься этой работой, а президент группы Олег Новиков между делом сказал в интервью, что из-за проверок холдинг не выпустил десятки книг. Пока в США корпорации уничтожают книги, скармливая их содержание ИИ-моделям, в России книги просто не доходят до публикации. Перестраховка не стоит издательству ничего, а пропущенный абзац стоит уголовного дела, — и система настроена ошибаться в понятную сторону.
За пять лет система цензуры сложилась в тесный сплав государственного интереса и частного подчинения, и за последние два года эти линии сплелись настолько, что издательства и магазины не поспевают за изменениями. В марте 2024-го при Российском книжном союзе появился экспертный центр для проверки спорных книг: рекомендательная цензура примерно по тому же принципу, по которому бывший министр культуры Михаил Швыдкой предлагал ввести «принцип одного окна» — чтобы запреты не распылялись по ведомствам, а лежали в одном списке. Об этом же просили издатели.
Теперь Экспертному центру РКС хотят придать статус государственной экспертизы — в основном потому, что он ведает запретом пропаганды наркотиков, а в этот список с момента вступления запрета в силу попали уже тысячи наименований. Впрочем, на время предвыборной кампании в Госдуму список из общего доступа исчез: похоже, своих цензурных потуг кто-то в РКС все-таки стесняется.
За последние два года из оборота изъяли не менее 34 наименований — среди них «Медвежий угол» Фредрика Бакмана, «Левая рука тьмы» Урсулы Ле Гуин, «Комната Джованни» Джеймса Болдуина, «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары, «Наследие» Владимира Сорокина. В феврале и марте в «Редакцию Елены Шубиной» пришли письма с требованием убрать еще как минимум 26 книг за упоминание ЛГБТ.
Выход книг с замазанными черным строками стал рутиной: по моей оценке, таких изданий уже не меньше шестидесяти — последними вырезали проповеди папы Франциска из его же биографии.
Но это все цензура — при чем же тут ИИ? Вторая угроза выглядит безобиднее, и как раз поэтому с ней сложнее. Если в США писатели открыто бьют тревогу об ИИ-цунами, то в России довольно много писателей уверены, что лично им нейросеть не угрожает, а то и помогает. Аргумент в пользу этой позиции произносится обычно так: если текст получился хороший, читателю неважно, каким способом он сделан.
Стоит посмотреть, кто именно это говорит.
Кто продает
В России тезис громче других формулирует писательница Ксения Буржская. Весной 2026 года в разговоре со «Снобом» она рассказала, как устроен ее новый роман «Дегустация»: «Я показала нейросети сюжет и сказала: “Сделай мне структурный план на 10 эпизодов”». Там же она объяснила, что помечать книгу как написанную с помощью ИИ не нужно, если текст хорош. Буржская — не просто писательница, пользующаяся удобным инструментом: она руководила ИИ-тренерами голосового помощника «Алиса» в «Яндексе», то есть профессионально учила языковую модель разговаривать. «Дегустация» вышла в «Альпине» и одновременно сериалом на «Яндекс Книгах» — платформе работодателя. За полтора года до этого «Альпина» вместе с «Яндексом» выпустила сборник «Механическое вмешательство», где пятнадцать писателей, среди них Татьяна Толстая и Яна Вагнер, сочиняли рассказы вместе с YandexGPT: по форме литературное событие, по существу — кампания по продвижению модели силами авторов с репутацией.
Характерно, что сама Буржская от государственной цензуры пострадала: ее книги «Мой белый» и «Зверобой» изымали из продажи и из библиотек. Это не мешает ей продвигать те самые инструменты, которыми цензуру теперь и делают.
Логика «пипл хавает» понятна и стара как мир. Непонятно другое: если ты продвигаешь ИИ и считаешь его благом, почему бы не заявлять об этом гордо? Ровно то раскрытие, которое читателю сейчас пригодилось бы, объявляется лишним. И тут выясняется, что между заявлениями о всеобщем принятии нейросетей и реальным положением дел лежит пропасть. В таких проектах у технологии занимают то, чего у нее нет и не может быть, — читательское доверие. Расплачиваются им писатели, а не «Яндекс».
Чего не заметил читатель
Проверить тезис «читателю всё равно» проще всего не в книгах, а в музыке: там все случилось на два года раньше и в лабораторно чистом виде.
К июню 2026 года на платформу Deezer заливалось по девяносто тысяч сгенерированных треков в день — больше половины всех новых загрузок. На эту половину каталога приходится от одного до трех процентов прослушиваний. И до 85% даже этих прослушиваний оказались накрученными — при 8% накруток по каталогу в целом. Предложение заняло половину рынка, спрос не сдвинулся, а большую часть того, что выглядело спросом, сделали боты.
С книгами кривая той же формы.
В выборке из 14 419 самиздатских жанровых романов на английском языке книги со значительной долей сгенерированного текста составили 20% каталога — и 12,1% продаж; книги без ИИ — 62,9% каталога и 72,5% выручки.
Читатель выбирает сгенерированное примерно вдвое реже, чем оно ему попадается.
Остается довод, который приводят чаще всего: люди не отличают. Действительно не отличают. В исследовании Портера и Машери 1634 участника опознавали сгенерированные стихи с точностью 46,6% — ниже случайной, а по ритму и красоте ставили машине выше, чем Чосеру и Элиоту.
Но это ложный вывод. Во-первых, неразличимость никогда не была доводом против маркировки — она всегда была доводом за: маркируют именно то, что потребитель проверить не может, никто не пишет «содержит пальмовое масло» на том, что и так не похоже на молочный продукт. Во-вторых, в той же работе есть второй эксперимент, о котором вспоминают куда реже. Там 696 человек оценивали те же стихи в трех условиях — «написал поэт», «сгенерировал ИИ», без указания. Стоило сказать про ИИ, и оценка качества падала почти на балл. Исследование, которым доказывают равнодушие читателя, само измеряет, насколько читателю не всё равно, как только ему сообщают. То же, только шире, показал Манав Радж из Уортона с соавторами: шестнадцать экспериментов, почти 28 тысяч участников, один и тот же текст с разными подписями — оценка ИИ-слопа падает всегда, независимо от содержания, и снять эффект не удалось ни одним способом.
Отсюда следует простая вещь. Три четверти авторов, пользующихся нейросетями, не сообщают об этом читателю — 72% в опросе «Литреса», 74% в опросе BookBub — не по лени и не по забывчивости. Они знают цену раскрытия. Если бы читателю правда было всё равно, маркировке бы не сопротивлялись.
Отрасль, ушедшая вперед, это уже поняла. Spotify год назад принял отраслевой стандарт раскрытия ИИ в титрах, а с сентября убирает профили артистов-нейроперсон из рекомендаций по умолчанию; в августе о маркировке объявила «Яндекс Музыка»; Deezer построил детектор с точностью 99,8% и лицензировал его Billboard и SACEM. Ради различия, которое никого не волнует, такую инфраструктуру не строят. Разумно ожидать, что вслед за музыкальной индустрией на маркировку пойдет и книжный рынок.
Принятый в июле Госдумой закон об искусственном интеллекте оставил маркировку добровольной. Августовские поправки, делающие ее обязательной, касаются изображений, аудио и видео — текст в перечень не входит. С 1 марта 2027 года сгенерированная картинка на обложке будет помечена, а сгенерированный роман под ней — нет.
Единственная область, где громче всего говорят, что читателю всё равно, оказалась единственной, где маркировки и не предвидятся. А это значит, что российский рынок всё еще под угрозой нейроцунами.
Кто платит
Литературный слоп не продается, но производить его почти ничего не стоит, и это поддерживает то же социальное неравенство, что существовало и раньше: богатому автору стало выпускать книги еще проще, а бедному — еще сложнее. «Литрес» продает продвижение по открытому прайсу: баннер с рекламой в соцсетях от 17 500 рублей, средний пакет называется без обиняков «Топ продаж» и стоит 214 990. Независимый автор, по опросу «Литнета», зарабатывает 50–70 тысяч рублей в месяц, причем треть авторов не зарабатывает ничего. Промптеру, у которого сто сгенерированных книг, эти деньги вернет одна выстрелившая; автору, писавшему роман два года, ставить на единственную книгу квартальный доход нечем.
Дальше система работает сама. На «Литнете» бесплатные рекламные показы начисляются пропорционально уже сделанным продажам: книга, купленная меньше пятидесяти раз, получает 400 переходов, книга с тысячей продаж — двенадцать тысяч. Разрыв тридцатикратный. Повышенное роялти на «Литресе» тоже нужно заслужить видимостью: максимальную ставку дают тем, у кого не меньше двухсот подписчиков и хотя бы одна книга с двумястами скачиваниями за три месяца. Кто уже виден, становится виднее и получает больше с каждой продажи. Кто не виден, остается в разряде «0–50 продаж».
Барьером входа в литературу перестало быть умение писать; им стал рекламный бюджет. Деньги при этом уходят не в литературу: число онлайн-школ, обучающих работе с нейросетями, за год выросло втрое, с 36 до 109, а весь рынок такого обучения оценивали в 4,5 миллиарда рублей за 2024 год — в тысячу раз больше, чем «Литрес» заработал на продаже самих ИИ-книг. Зарабатывают, как во всякую золотую лихорадку, продавцы лопат.
Всё это звучит как проблема рынка, а не литературы. Но у платного доступа к читателю есть очень конкретная демография, и она известна заранее.
Самое подробное измерение здесь — опрос Гильдии авторов США, 5699 писателей, из них 21% не белых и 12% ЛГБТК+. Медианный книжный доход автора, пишущего полный день, — 10 тысяч долларов в год; у всех авторов вместе, включая совмещающих, — две тысячи. Но интереснее разбивка. Чернокожий автор, пишущий полный день, зарабатывал на книгах 2412 долларов против 10 985 у белого — разрыв в четыре с половиной раза. Белые авторы на 36% чаще издаются традиционным способом. И главное для нашего сюжета: на продвижение своих книг белые авторы тратят в два с половиной раза больше — 7658 долларов против 3182.
То есть на рынке, где видимость покупается, разрыв в бюджетах уже существовал до всяких нейросетей. Слоп просто поднял цену входа для всех, а значит, увеличил этот разрыв пропорционально.
В России этот разрыв проходит не столько между социальными группами, сколько между регионами. Средняя зарплата в январе 2026 года, по данным Росстата, составила 103 612 рублей, с гигантским разрывом в пользу столицы: в Москве — 187 644 рубля, в Дагестане — 51 460 рублей, в Ингушетии — 47 165 рублей, в Чечне — 46 281 рубль. Между столицей и нижней частью списка разница вчетверо. Теперь наложите на это прайс «Литреса». Пакет «Топ продаж» за 214 990 рублей для московского автора — чуть больше одной месячной зарплаты; для автора из Грозного — почти пять. Даже минимальный баннер за 17 500 в Москве стоит десятую часть месячного дохода, а в Магасе — больше трети. Витрина при этом одна на всех, читатель общий, и алгоритм поправки на регион не делает: он показывает то, за что заплачено, и то, что уже продается.
Чтобы быть услышанным, нужен рекламный бюджет, которого у автора из региона нет и, вероятно, не будет. К этому добавляется то, о чем шла речь выше: целые темы для него закрыты заранее, а книги по признаку темы изымают из библиотек. Литература в такой конструкции остается занятием людей, у которых есть другой источник дохода, свободное время и готовность избегать запрещенных тем. А если книгу можно сгенерировать даром и купить ей место в топе, голоса писателей из меньшинств и необеспеченных слоев до читателя просто не доходят.
Одна кнопка
Две угрозы — цензура и ИИ — кажутся разными, потому что у них разные бенефициары. На самом деле одна готовит почву для другой.
Порядок такой. Сначала государство объявляет часть искусства недопустимой — дегенеративной, противоречащей традиционным ценностям. Таким образом все самое необычное и экспериментальное из поля зрения исчезает. И тут обнаруживается, что искусство, оставшееся одобренным, скучное и одинаковое: ограниченный набор тем, предсказуемый набор ходов, обязательный набор выводов. А скучное и одинаковое машина делает прекрасно: воспроизводить среднюю температуру по больнице — это ровно то, для чего языковая модель приспособлена лучше всего. Цензура помогает производить литературу, от которой нейрослоп неотличим.
Поэтому несложно предвидеть ситуацию, когда противоречащая законодательству литература по экономическим и цензурным причинам исчезнет, а ИИ будет использоваться по принципу одной кнопки: одновременно цензурировать еще существующие книги и генерировать нейрослоп.
Как этому противостоять? Так же, как и раньше: солидарностью. Американская гильдия авторов договорилась о маркировке книг: пока, правда, написанных человеком, и добровольной. Полтора миллиарда долларов компания Anthropic выплатила писателям по коллективному иску, а не по доброй воле. Солидарность — единственное, что и государство, и корпорация считают настоящей проблемой: ее нельзя ни купить, ни сгенерировать.