Альтернатива с краю

За крайне правых голосует почти каждый четвертый избиратель Европы, и в семи странах ЕС они уже сидят в правительствах. На что они влияют и как меняют политический ландшафт?

«Альтернативе для Германии», успешно выступившей 6 сентября на выборах в парламент (ландтаг) Саксонии-Анхальт, на этой неделе предстоят два новых испытания: в земле Мекленбург — Передняя Померания и Берлине. Эти выборы — очередной индикатор постепенного проникновения крайне правых во власть в странах ЕС и нормализации их повестки — миграционной и не только. Еще одним таким индикатором оказались состоявшиеся 13 сентября парламентские выборы в Швеции: крайне правые имели все шансы на то, чтобы войти в правительство, но, похоже, остановились в шаге от этого триумфа.

К осени 2026 года крайне правые входят в правительства семи стран ЕС, а три правые фракции занимают совокупно в Европарламенте 196 мест из 719. О том, что это им дает и почему рекордные рейтинги пока не слишком хорошо конвертируются в реальную власть, — в материале «Новой газеты Европа».

Немецкий сентябрь

Чем ближе было к выборам в Саксонии-Анхальт, тем больше поводов для оптимизма социологи, проводившие опросы населения, давали АдГ — партии, которую Федеральное ведомство по охране конституции ФРГ квалифицирует как «объект, в отношении которого имеются подозрения» (то есть признаки того, что партия преследует антиконституционные цели). Кандидат от АдГ Ульрих Зигмунд обещал массовые депортации, предоставление населению дополнительных льгот, отказ от новых заимствований и одновременное снижение налогов. Экономисты называли эти планы нежизнеспособными с финансовой точки зрения, но населению такая программа понравилась.

В итоге, по предварительным данным, АдГ набрала 43,8% голосов (+23 процентных пункта по сравнению с выборами-2021), правоцентристы из ХДС — 17,2% (-19,9 п. п.), а левоцентристская СДПГ — 9,3% (+0,9 п. п.).

До абсолютного большинства в 42 мандата крайне правые немного не дотянули, получив лишь 39. Но у Ульриха Хигмунда еще есть шансы стать премьером. Процесс назначения главы регионального правительства обещает быть крайне непростым и может затянуться на месяцы.

В Мекленбурге — Передней Померании, где выборы состоятся 20 сентября, АдГ лидирует не так убедительно: 36,8% против 32% у социал-демократов во главе с премьер-министром земли Мануэлой Швезиг. В Берлине партия и вовсе третья (там лидируют «Левые», вслед за которыми идет ХДС).

Первые два земельных голосования 2026 года прошли на западе ФРГ — в Баден-Вюртемберге и Рейнланд-Пфальце, — и там АдГ выступила вполне успешно: первой не стала, но свой прежний результат удвоила. Тем временем на общегерманском уровне она уже первая: 28,1% против 20,5% у ХДС/ХСС (для сравнения: в феврале 2025 года на выборах в Бундестаг у крайне правых было 20,8% и второе место).

На фоне таких цифр в разговоре о крайне правых в Германии неизбежно возникает слово «брандмауэр» — негласное правило, по которому системные партии не вступают с АдГ в коалиции и не рассчитывают на ее голоса при продвижении собственных инициатив. У ХДС оно закреплено решениями съездов, на которые ссылается Мерц. Но согласны с этим не все его соратники: 22 июля премьер-министр Саксонии Михаэль Кречмер заявил изданию Handelsblatt: «Кто еще говорит о брандмауэрах, не понял знаков времени». Общественное мнение движется быстрее партийных решений. Три года назад идею коалиции с участием АдГ отвергали 73% немцев, а этим летом — 58%.

Во многих регионах спор давно перестал быть теоретическим. В Тюрингии у АдГ 32 места из 88 — больше трети, а значит, блокирующее меньшинство: без ее голосов ландтаг не может принять ни одного решения, требующего двух третей. В соседней Саксонии у АдГ в ландтаге 40 мест из 120 — до блокирующего меньшинства ей не хватило всего одного голоса.

Так или иначе, спор о том, пускать крайне правых в коалиции или нет, имеет смысл ровно до того момента, пока им не хватает голосов, чтобы править в одиночку. Именно поэтому голосование в Саксонии-Анхальт было важнее любого из предыдущих. В АдГ называли эти выборы первый шагом к победе на общенациональном уровне в 2029 году.

Пришли и закрепились

Немецкий случай роста популярности крайне правых — самый громкий в сентябре 2026 года, но далеко не единственный. Из 27 государств ЕС парламентского представительства у крайне правых нет всего в двух, и еще один случай спорный.

Первая страна, пока не допустившая крайне правых в парламент, — Ирландия. По подсчетам The Irish Times, на парламентских выборах 29 ноября 2024 года баллотировались больше 60 таких кандидатов, но они не получили ни одного мандата — и это при рекордном для страны числе просителей убежища и десятках антимиграционных протестов в том же году.

Вторая — Мальта. На досрочных выборах 30 мая 2026 года крайне правая Imperium Europa набрала 0,05% голосов — за нее проголосовали всего 167 человек.

Третий, спорный, случай — это Люксембург. Ближайший аналог крайне правой силы — «Альтернативная демократическая реформистская партия» (ADR; пять мандатов из 60), которую часто относят к национально-консервативным. В списках европейских партий, составленных проектом The PopuList, она помечена как крайне правая, но с оговоркой «пограничный случай».

В остальных странах представительство есть, хотя масштабы существенно разнятся. К примеру, у венгерской «Нашей родины» — шесть мандатов из 199, у австрийской Партии свободы — 57 из 183.

На востоке Евросоюза картина пестрая. В Румынии «Альянс за объединение румын» (AUR) Джордже Симиона располагает 62 мандатами из 330 — второй результат, а июльский опрос CURS дает ему уже 34% против 23% у социал-демократов. В Польше правый лагерь, тем временем, дробится: «Конфедерация» Славомира Ментцена и Кшиштофа Босака набирает 15,7%, а отколовшаяся от нее еще более радикальная «Конфедерация короны польской» Гжегожа Брауна — 10,2%. Вместе они обгоняли бы «Право и справедливость» — главную оппозиционную партию страны — и почти догоняли бы правящую «Гражданскую коалицию», но разногласия пока слишком велики.

В странах Балтии — три разные ситуации. Эстонская Консервативная народная партия (EKRE), получившая в 2023 году 17 мандатов из 101, сейчас имеет лишь девять: часть депутатов вышла, и опросы теперь отводят ей четвертое место вместо второго. В Латвии, наоборот, перед выборами 3 октября набирает обороты правопопулистское объединение «Суверенная власть» — 11,8%, тогда как крайне правое Национальное объединение, с мая входящее в правительственную коалицию, держится ниже проходного барьера с рейтингом в 4,5%. Тем временем литовская «Заря Немана» из власти выпала совсем: в июне социал-демократы исключили ее из правящего большинства за излишний радикализм, а в июле суд подтвердил обвинительный приговор ее лидеру Ремигиюсу Жемайтайтису за антисемитские высказывания.

Общую картину дает все та же база The PopuList, которую ведет группа исследователей во главе с Маттейсом Родёйном из Амстердамского университета. Согласно этим данным, по итогам последних на сегодня общенациональных выборов в Европе (считались 27 стран ЕС плюс Великобритания, Норвегия, Швейцария и Исландия; данные до 1 мая 2026-го) крайне правые собрали в среднем 23% голосов — против примерно 10% десять лет назад и около 5% в середине 1990-х.

Рост, конечно, нелинеен, но тенденции очевидны. «Когда мы запустили проект в 2018 году, главным выводом было то, что за популистские партии — в основном крайне левые и крайне правые — голосовал каждый четвертый европеец, — цитировала Родёйна The Guardian. — Теперь каждый четвертый голосует именно за крайне правых, в основном за популистов. Это большой сдвиг».

Кто их вырастил

Спор о причинах подъема крайне правых десятилетиями шел вокруг того, что первично: экономика или социально-культурный аспект. Крайне правые набирают популярность, потому что избиратели обеднели или потому что испугались перемен с точки зрения ценностей, которыми руководствовались традиционно в этой стране? В опубликованном в 2024 году обзоре исследователи из итальянского университета Боккони писали, что экономические и культурные причины дополняют и усиливают друг друга. К примеру, сначала в регионе закрываются предприятия, а потом там растет запрос на «традиционные ценности» и жесткость к «чужим».

Разобрав 76 общенациональных выборов в 15 странах Западной Европы, исследователи пришли к ряду любопытных выводов. Например, рост популярности крайне правых стимулировало усилением конкуренции местного производства с китайским импортом. Еще более сильно влияла автоматизация производства, провоцировавшая сокращения рабочих мест. А наиболее тесно с уровнем «антиевропейского» голосования, как показывают другие работы, связан не уровень доходов в регионе и не число приезжих, а длительный упадок прежде благополучной территории. За крайне правых голосуют не самые бедные — голосуют те, кто помнит, что когда-то они жили иначе.

Экономисты Кильского института мировой экономики разобрали 365 выборов в 18 развитых экономиках с 1948 года и нашли еще один важный фактор — «инфляционный сюрприз»: насколько реальный рост цен обогнал изначальные ожидания людей. Превышение на 10 пунктов за срок легислатуры добавляло радикальным партиям справа и слева 2,8 пункта там, где зарплаты за инфляцией не поспевали, и 1,3 — там, где поспевали. Этим, отмечали авторы, частично объясняется рост совокупной популярности АдГ и левопопулистского «Союза Сары Вагенкнехт».

Не менее важен жилищный вопрос. Проведенное в ФРГ исследование показало: рост арендной ставки на один евро за квадратный метр повышал вероятность поддержки АдГ — но только среди давних арендаторов с самыми низкими доходами. «Страх, что тебе придется переехать, потому что ты больше не можешь себе это позволить, ведет к росту поддержки радикальных правых», — объяснял The Guardian один из авторов исследования, профессор Оксфордского университета Тарик Абу-Шади.

Фирменной темой крайне правых принято считать борьбу с миграцией — и это именно так. Но больше всего европейцев беспокоят не потоки нелегалов. По «Евробарометру» за март-апрель 2026 года главными проблемами Евросоюза как единого целого респонденты называли конфликт на Ближнем Востоке (25%), а также рост цен и стоимость жизни (17%). Миграцию упомянули 14% (допускались один или два ответа сразу). А на уровне собственной страны разрыв был еще сильнее: рост цен и стоимость жизни назвали 36% респондентов, экономическую ситуацию — 18%, жилищный кризис и конфликт на Ближнем Востоке — по 13% и миграцию — 11%.

Крайне правые убедили людей, что чуть ли не во всех проблемах виноваты приезжие — и именно на этом набрали невиданную ранее популярность.

Семеро крайних

Высокие проценты и мандаты в парламенте — еще не гарантия реальной власти. Анализируя весной 2025 года европейский политический ландшафт, «Новая-Европа» писала: в трех странах ЕС — Италии, Венгрии и Бельгии — сформированы правительства под руководством правых консерваторов. Еще в четырех — Финляндии, Нидерландах, Словакии и Хорватии — они входят в правящие коалиции в качестве младших партнеров.

Изменения к осени 2026 года оказались для крайне правых неоднозначными. Цифра семь осталась, но теперь лишь в двух странах они сами возглавляют кабинет.

Самый яркий случай — итальянский: «Братья Италии» Джорджи Мелони возглавляют правящую коалицию с 2022 года, партнер — «Лига» Маттео Сальвини. Эти две партии по-прежнему находятся на крайне правом фланге, хотя после прихода к власти они умерили риторику. Это общая тенденция: в прошлогоднем разборе «Новой-Европа» фигурировала партия «Новый фламандский альянс» во главе с премьером страны Бартом де Вевером, но из анализа The PopuList следует, что с 2026 года ее к таковым больше относить никак нельзя — даже с оговорками.

Изменения с «Братьями Италии» и «Лигой» понравились не всем итальянцам: справа от правительственных партий выросло «Национальное будущее» бывшего генерала, а ныне евродепутата Роберто Ванначчи, который порвал с «Лигой» в феврале 2026 года и теперь набирает 8% против ее 5,5% (и это еще одна характерная черта, на которую обращают внимание исследователи: когда одна крайне правая партия теряет позиции, другая растет, то есть сама по себе ниша всегда остается).

Второй случай — Словения: 22 мая премьер-министром был избран Янез Янша, чью Словенскую демократическую партию (SDS) The PopuList относит к крайне правым, как и одного из ее партнеров по коалиции — «Новую Словению».

Как отмечалось в июньском докладе European Policy Centre (EPC), партии, возглавляющие правительства сами (как в Италии), чувствуют себя уверенно, а иногда их рейтинги даже растут (правда, одному герою нашего текста 2025 года — главе венгерской «Фидес» Виктору Орбану — это не помогло: он лишился власти по итогам выборов). В то же время для младших коалиционных партнеров участие во власти электорально токсично: рейтинги падают. А именно места младших партнеров крайне правые в ЕС в основном и занимают.

Среди таких стран — Финляндия. «Партия финнов», получив в 2023 году 20,1% голосов, занимает семь министерских кресел из 19, а ее председатель Риикка Пурра руководит Минфином, то есть распоряжается бюджетом Финляндии.

В Хорватии в апреле 2024 года «Отечественное движение» Ивана Пенавы взяло в парламенте 14 мандатов из 151 и три портфеля: сельское хозяйство — с рангом вице-премьера, экономику и специально созданное Министерство демографии и иммиграции. При этом первого в истории вице-премьера от партии пришлось менять уже в январе 2025 года — после публикации видео, на котором он стреляет из пистолета через окно движущегося автомобиля.

В Чехии коалицию с ANO Андрея Бабиша составили крайне правые «Свобода и прямая демократия» и «Автомобилисты для себя» — вместе 108 голосов из 200. В Словакии в коалицию Роберта Фицо входит Словацкая национальная партия, а в Латвии крайне правое Национальное объединение контролирует четыре министерства, включая МВД (следующие выборы состоятся 3 октября).

Отдельный случай — Швеция. На выборах 2022 года крайне правые «Шведские демократы» получили 20,54% и 73 места из 349, второй результат в стране, но в кабинет не вошли: партия поддерживала правительство Ульфа Кристерссона извне, обеспечивая большинство, но не имея портфелей. 1 апреля Кристерссон объявил, что в случае победы блока 13 сентября крайне правые войдут в правительство и получат «важные министерские посты по миграции и интеграции». Лидер «Шведских демократов» Йимми Окессон ответил, что для него важно содержание реализуемой политики, «а не министерские портфели и должности». В июне Кристерссон формулировку смягчил, сказав, что заранее о должностях и портфелях говорить нельзя.

В итоге крайне правые, судя по предварительным результатам, остались в шаге от триумфа. «Шведские демократы» в этот раз набрали 17,6% и теперь переходят со второго места в стране на третье. При этом коалиция с их участием получает 173 мандата, в то время как оппозиционный левоцентристский блок – 176. Впрочем, окончательные итоги будут подведены после подсчета голосов из-за рубежа, который состоится в среду.

Особо показательно, когда партия выигрывает выборы, но остается вне власти. Австрийская Партия свободы Херберта Кикля 29 сентября 2024 года пришла первой с 28,85%, но переговоры о коалиции провалились, и в марте 2025-го правительство сформировали без нее. Сейчас лидирует в опросах с большим отрывом, набирая 39%, — но на следующих выборах ей по-прежнему будет непросто выйти из оппозиции.

Когда голосуют за конкретного человека, а не за партийный список, коалиция против крайне правых собирается еще быстрее. Крайне правая партия Chega Андре Вентуры в 2025 году набрала 22,76% голосов и стала второй партией по числу мест в парламенте (60 из 230). Ее лидер участвовал в президентских выборах — 2026 и легко вышел во второй тур, но там социалист Антониу Жозе Сегуру победил с 66,8% — наибольшим в абсолютных цифрах результатом за всю историю прямых президентских выборов в стране.

Это и есть главный парадокс положения крайне правых. По подсчетам The Economist на февраль 2025 года, с 2020-го радикальные правые получили на общенациональных выборах в Европе 24% голосов и 23% мандатов — то есть голоса в места они конвертируют исправно. Не конвертируется другое: среди депутатов от партий, входящих в правительства, радикально правых лишь 14%. Другие исследования подтверждают, что радикальные партии систематически получают меньше министерских постов, чем могли бы рассчитывать исходя из их электорального веса, и дело не в предпочтениях, а в слабой переговорной позиции и сохраняющемся — пусть и сильно пошатнувшемся — брандмауэре.

Рвутся во власть

В разговорах европейских экспертов о том, насколько еще свою базу могут расширить крайне правые, часто мелькает одна и та же мысль: треть электората — это их потолок (подсчеты The PopuList, напомним, говорят о 23% в 2026 году). European Policy Centre фиксирует: примерно с ноября 2025 года суммарный рейтинг правых групп не растет. Но от безапелляционного вывода авторы воздерживаются: «Слишком рано определять, временная это стабилизация или крайне правые вышли на плато». Прорывы возможны не только в ФРГ, но и еще в ряде крупных стран ЕС, таких как Испания и Франция.

С декабря 2025-го по май 2026 года в Испании прошли четыре региональных голосования — в Эстремадуре, Арагоне, Кастилии-и-Леоне и Андалусии, и все закончились одинаково: правая Народная партия побеждала, но не получала большинства и была вынуждена договариваться с крайне правой Vox — на ее условиях. Совокупно Vox получила четыре поста вице-председателей и контроль над некоторыми стратегическими сферами в региональных правительствах — от сельского хозяйства и социальной помощи до туризма и культуры.

Цена входа записана в соглашениях. Главный пункт коалиционных документов — «национальный приоритет», то есть преимущество граждан Испании перед иностранцами при доступе к части социальных программ. Премьер-министр Педро Санчес заявил, что если такие договоренности лягут в основу региональных законов, кабинет будет оспаривать их «всей силой правового государства». Спор может дойти до Конституционного суда.

Социологи дают разные цифры рейтингов, но сходятся во мнении, что совокупно Vox и Народная партия набирают больше, чем социалисты. Правда, частные службы уверены, что правая коалиция получит большинство в 350-местном Конгрессе депутатов, а государственный Центр социологических исследований считает, что до этой планки правые пока не поднялись — а значит, у социалистов есть шансы на формирование правительства с рядом партнеров по коалиции. Всеобщее голосование должно пройти не позднее 22 августа 2027 года.

Выборы — только уже президентские — состоятся в следующем году и во Франции (первый тур — 18 апреля, второй, если понадобится, — 2 мая), и там тоже крайне правые активно претендуют на власть. 7 июля апелляционный суд Парижа смягчил приговор Марин Ле Пен — председателю парламентской фракции «Национального объединения» (саму партию с 2022 года возглавляет Жордан Барделла) — по делу о фиктивном трудоустройстве помощников евродепутатов.

Три года лишения свободы, из них два условно, оставшийся год — под электронным браслетом, штраф в 100 тыс. евро. Но главное — срок поражения в правах сокращен до 45 месяцев, из которых 30 условно, а реальные 15 она к тому дню уже отбыла.

В тот же вечер Ле Пен объявила, что идет на президентские выборы 2027 года. Впрочем, не все инстанции еще сказали свое слово — и окончательный ответ еще впереди. Но замена — Жордан Барделла — у крайне правых есть. Более того, согласно июньскому опросу, в случае участия в выборах Барделла набрал бы в первом туре от 35 до 37% при 32% у Ле Пен. Во втором туре и Барделла, и Ле Пен выигрывают у альтернативных кандидатов (правда, в замерах учитываются только определившиеся избиратели).

Три года лишения свободы, из них два условно, оставшийся год — под электронным браслетом, штраф в 100 тыс. евро. Но главное — срок поражения в правах сокращен до 45 месяцев, из которых 30 условно, а реальные 15 она к тому дню уже отбыла.

Сотрудничества нет, влияние есть

Чтобы оценить масштаб наступления крайне правых, надо также подняться над отдельными странами — на общеевропейский уровень. Две крайне правые фракции — «Патриоты за Европу» (PfE) и «Европа суверенных наций» (ESN) — занимают в Европарламенте 85 и 27 мест соответственно. Рядом — Европейские консерваторы и реформисты (ECR) с 84 креслами, объединяющие политиков всех оттенков от правоцентристов до крайне правых. Вместе — 196 из 719 занятых мандатов, чуть больше четверти палаты. На учредительной сессии в июле 2024 года у тех же трех групп было 84, 25 и 78: за два года фланг прибавил — в частности, за счет перебежчиков из центра.

Влиять на политику при этом крайне правым евродепутатам сложно. «Патриотам» после выборов не досталось руководящих постов: третья по величине фракция не получила ни одного из 20 председательских кресел в комитетах, тогда как ECR достались сразу несколько. Работает и негласный «санитарный кордон» — аналог немецкого «брандмауэра»: Европейская народная партия (184 места), социалисты (135) и либералы (78) образуют устойчивое центристское большинство и стараются не опираться на голоса правого фланга.

Правда, иногда противоречия среди центристов дают о себе знать, что вынуждает политиков искать альтернативные варианты. 13 ноября 2025 года продвигавшийся Европейской народной партией пакет послаблений в правилах корпоративной отчетности (в частности, в сфере экологии) был одобрен (382 голосами против 249) лишь благодаря поддержке части крайне правых — «Патриоты за Европу» назвали это моментом слома санитарного кордона при законодательном голосовании. А 17 июня парламент при поддержке крайне правых одобрил новый регламент, призванный ускорить высылку мигрантов, не имеющих законных оснований оставаться в ЕС. Это было самое жесткое изменение миграционной политики Евросоюза за десятилетия.

Насколько часто позиции групп совпадают, подсчитал в июне французский Фонд Жана Жореса: в последние два года Европейская народная партия голосовала солидарно с ESN в 32% случаев, с «Патриотами» — в 38%, с ECR — в 53%. Однако совпадение голосов — не значит публично оформленное сотрудничество. По данным European Policy Centre на ноябрь 2025 года, в прошлом созыве хотя бы один документ или поправку вместе с представителями мейнстримных групп вносили 64% депутатов ECR и 42% депутатов ныне расформированной крайне правой фракции «Идентичность и демократия». В новом созыве этот показатель составлял 24% у ECR и был практически нулевым у «Патриотов» и ESN.

Иначе говоря, санитарный кордон сохраняется на уровне формального соавторства, но размывается при голосованиях и определении реальной политической повестки. Центристы приспосабливаются к повестке радикалов — особенно по темам ислама и миграции.

Направо, еще правее

Между тем нельзя говорить о том, что правые и крайне правые по всем темам выступают единым фронтом. Особенно сильны разногласия по вопросам, так или иначе связанным с обороной и внешней политикой. Яркий пример — отношение к Украине и России. По подсчетам бельгийской MEP Analytics, которые в июне привело издание Euractiv, после февраля 2022 года ECR поддерживала общие позиции парламента по обороне и Украине в 97% ключевых голосований. Тем самым фракция (куда, напомним, среди прочих входят «Братья Италии» и польская «Право и справедливость») стала позиционировать себя не как протестная сила, а как прагматичный участник деятельности европейских институтов.

А вот «Патриоты за Европу» оказались совсем не сплоченными: чешская ANO голосовала за в 50% случаев, нидерландская Партия свободы — в 26%, а венгерский «Фидес» и австрийская Партия свободы — в 0%. «Оборона — это та тема, которая превращает третью по численности группу в парламенте в россыпь национальных партий», — констатировали в MEP Analytics.

Видны географические различия: партии восточного фланга, сильнее ощущающие угрозу со стороны России, чаще поддерживают оборонные инициативы ЕС. Второй фактор — близость к власти: когда «Фидес» Виктора Орбана перешла в оппозицию, ее поддержка европейских оборонных инициатив упала с 36% в первый год созыва Европарламента до нуля во второй. А ANO Андрея Бабиша, наоборот, подняла свой показатель с 40 до 60% по мере приближения выборов, которые затем выиграла.

Все противоречия на крайне правом фланге, впрочем, не привели к заметным потерям. Продемократические партии не смогли использовать эти разногласия против оппонентов, а избиратели остались к ним безразличны.

Эксперты European Policy Centre отмечали, что глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен долго держалась стратегии «приручения»: пыталась сделать «Европейских консерваторов и реформистов» приемлемой частью мейнстрима, продолжая изолировать «Патриотов» и ESN. Но стратегия не сработала: правоцентристская Европейская народная партия потеряла поддержку, исключенные из сотрудничества фракции добились наибольшего прироста, а «консерваторы и реформисты» явных преимуществ от сближения с центром не получили.

Исследования показывают неэффективность попыток «перехватить у крайне правых повестку и тем самым обезвредить их»: это лишь ведет к перетоку избирателей к крайне правым. При этом постепенно расширяется окно Овертона — то, что казалось обществу недопустимым, становится приемлемым.

Отсюда практический вопрос: если граница допустимого сдвинулась вправо, появляется ли кто-то справа от нынешних крайне правых? Ответ положительный. К примеру, в Испании, как уже писала «Новая-Европа», новые крайне правые, не стесняющиеся на публичных акциях вскидывать руку в фашистском приветствии, презрительно называют членов Vox «правенькими».

Показателен и польский пример. Гжегож Браун — евродепутат, который в декабре 2023 года потушил в Сейме огнетушителем ханукальный светильник, — в январе 2025-го был исключен из крайне правой «Конфедерации свободы и независимости» и пошел собственным путем. В июле 2025 года он заявил в эфире Radio Wnet: «Ритуальные убийства [евреями. — Прим. ред.] — факт, а, скажем, Освенцим с газовыми камерами — к сожалению, фейк».

В мае 2025-го Браун получил в первом туре 6,3%, став четвертым по популярности кандидатом. К декабрю отдельные замеры давали его партии 11,2% и третье место в стране, в июле 2026-го — примерно столько же. При этом Браун остается внефракционным евродепутатом: даже фракция «Европа суверенных наций» — та самая, ядро которой составляет «Альтернатива для Германии», — брать его к себе отказалась. Теперь сами крайне правые строят «санитарный кордон» справа от себя.