«Зачем циничным российским элитам нужна память о жертвах далекой эпохи?»
В книге «Против “геноцида советского народа”» Константин Пахалюк разбирает эту концепцию пропаганды. Ее отрицание уже криминализовано
В издательстве «Историческая экспертиза» вышла книга историка и политолога Константина Пахалюка «Против „геноцида советского народа“», посвященная историко-идеологической концепции, которую российское государство активно насаждает в последние годы. Пахалюк рассматривает ее как проявление victimhood nationalism — национализма, основанного на убеждении «мы — жертва», используемого в военное время для оправдания собственной агрессии и военных преступлений. Он считает, что память о нацистских преступлениях превращается в идеологическое оружие, а заимствованный у Запада образ нацизма как абсолютного зла становится основой специфической «культуры отмены», затрагивающей даже память о жертвах сталинских репрессий. «Новая газета Европа» публикует отрывок из введения к книге.
«Геноцид советского народа» как словесная формула, пропагандистское клише и мемориальная концепция претерпела бурное развитие за последние семь-восемь лет. Она появилась в конце 2010-х годов в рамках проекта «Без срока давности» «Поискового движения России», которое искало пути расширения деятельности за счет захоронений нонкомбатантов. Затем тема стала курироваться на уровне Администрации Президента и продвигаться в СМИ. В 2020 году состоялся первый суд в Новгородской области, признавший расстрелы у деревни Жестяная Горка «геноцидом» (годом ранее поисковики раскопали место захоронения, найдя более 500 костных останков). Вскоре помощник президента и председатель Российского военно-исторического общества Владимир Мединский на форуме «Уроки Нюрнберга» публично заявил, что раз СССР обвиняют в соучастии в развязывании Второй мировой, то, значит, российское государство должно доказать, что именно советский народ был главной жертвой. В 2021 году впервые прошли памятные мероприятия, приуроченные к новой памятной дате — 19 апреля, ставшей Днем геноцида советского народа.
Псковский областной суд первым признал «геноцид» на территории всего региона. В 2022 году Путин напрямую использовал формулу «геноцид советского народа», а первый тематический музей открылся в Пскове.
В 2023-м история этого геноцида стала обязательным компонентом преподавания в вузах и появилась на страницах «единых» учебников истории для средней школы. Тогда же был образован Национальный центр исторической памяти при Президенте, взявшийся за провождение темы. В 2024 году был открыт масштабный монумент в Гатчине, а российский МИД потребовал от Германии признать блокаду Ленинграда «геноцидом». В 2025 году появился закон, закреплявший понятие «геноцида советского народа» в законодательстве, а 19 апреля стало официальной памятной датой. К апрелю 2025 года всего было принято 29 региональных судебных решений (28 регионов России) о признании нацистских преступлений геноцидом, и еще пять — на оккупированных территориях. В 2026 году Национальный центр исторической памяти получил от правительства статус национального оператора по увековечению памяти жертв геноцида, а 22 июня, в День памяти и скорби, двери открылся музей этого «геноцида» – правда, пока только для высокопоставленных гостей и заказанных экскурсионных групп.
Решение о криминализации отрицания выглядит как очередной этап развития этой пропагандистской кампании, который тем примечателен, что «геноцид советского народа» не нашел реальной поддержки среди специалистов по нацистским преступлениям — ни как концепция, ни как аналитический инструмент. В лучшем случае имеются единичные публицистические работы (они будут кратко разобраны далее), а также вал новостных сообщений, где чуть ли не каждое нацистское преступление, каждый новый опубликованный документ без «лишних» раздумий подводится под это определение.
В России определенное количество специалистов кулуарно высказывает критику, в том числе и те историки, которые сотрудничают с проектом «Без срока давности». Однако с моей стороны было бы неэтичным называть их фамилии. Здесь показательно увольнение из Санкт-Петербургского государственного университета историка Михаила Белоусова. В 2023 году он подвергся кампании ненависти, когда публичным стало его сообщение в одном из университетских чатов с критикой прославления одного погибшего на «СВО» студентов. Белоусов был уволен с формулировкой об аморальном поведении, однако последующее уголовное дело о «дискредитации армии» развалилось из-за сроков давности. Поэтому спустя примерно месяц опального историка обвинили в «реабилитации нацизма», найдя более старую запись февраля 2023 года с заседания студенческого совета. На нем он критически отозвался о новом курсе о «геноциде советского народа» под названием «Великая Отечественная война: Без срока давности». Его вводили с осени 2023 года за счет часов, выделенных для изучения отечественной историографии. По мнению Белоусова, историю войны нельзя подменять геноцидом и приглашать для преподавания в высшее учебное заведение публициста и ключевого пропагандиста «геноцида советского народа» Егора Яковлева, когда имеются академические преподаватели Второй мировой войны. Не менее значимо, что программа этого курса разрабатывалась им же с участием Кирилла Назаренко, заместителя директора Института истории СПбГУ и доктора исторических наук, чья специализация — история Балтийского флота в первой трети XX века. Он и пригласил Яковлева читать лекции, будучи частым гостем его интернет-лекций «Цифровая история».
Это яркий пример размывания границ между академическим образованием и публицистикой, а также использование несогласия с этим как основы для политическо-идеологического преследования подчиненных ученых.
Добавлю, что Белоусову удалось уехать за границу. По его словам автору этих строк, уголовное дело заглохло, причем с самого начала был виден надуманный характер обвинения: следователь, которому изначально поручили вести дело, взял самоотвод после первого допроса, на котором выяснилось, что историк никак не отрицает решающий вклад СССР в победу над нацизмом, а критика была вызвана именно обсуждением будущего курса. Вероятно, основная причина преследования заключалась в желании не допустить с его стороны оспаривание увольнения в судебном порядке, а особое раздражение следователей вызвало резкое выступление Белоуслова на заседании студсовета, на котором он не только раскритиковал курс, но и рассказал о том, что, когда его ранее приглашали записаться для «Цифровой истории» Яковлева, в студии стоял стойкий запах марихуаны — не самая приятная «деталь» для имиджа провластных публицистов.
Если бы эта история произошла в 2026 году, то Белоусов мог бы уже попасть и под действие нового «карательного» мемориального закона. Насколько активно он будет использоваться как инструмент цензуры, покажет правоприменительная практика — станет ли он механизмом наказания критиков концепции или будет задействоваться только в тех случаях, когда отрицание масштабных нацистских преступлений является частью риторики ненависти (hate speech). По крайней мере, именно по второй модели де-факто функционируют законы об отрицании Холокоста в западных странах, которые, несмотря на все опасения, не повлияли негативно ни на академические, ни на публичные дискуссии. Проведение юридических границ, разводящих право на свободу слова и риторику ненависти, не является тривиальной технической задачей. В моем понимании выделение отрицания Холокоста в отдельный вид преступления излишне, но я не могу не признать, что это стало ответом на намеренное злоупотребление свободой слова со стороны ультраправых и антисемитских групп и авторов, которые под лицемерным предлогом «мы просто ставим под вопрос общепринятую концепцию» протаскивали в публичное поле ксенофобские воззрения. В Израиле принят, пожалуй, наиболее адекватный закон (1986), который запрещает отрицание или преуменьшение геноцида евреев не само по себе, а исключительно в целях одобрения преступников или солидаризации с ними.
Вероятно, российские власти считают, что они следуют сложившейся международной практике, однако скорее выхолащивают ее и перенимают формальные признаки: масштабный геноцид евреев сначала стал общепризнанным историографическим фактом, и только затем была криминализирована риторика отрицателей, в то время как внедрение «геноцида советского народа» осуществлялось в политико-административном порядке. В случае с истреблением евреев его отрицатели хорошо известны, тогда как масштаб нацистских преступлений против граждан и жителей СССР никто сегодня всерьез не ставит под сомнение.
В моем понимании критикуемая «геноцидальная повестка» нацелена не только на «конкуренцию жертв», но и на возрождение образа «советского народа». В конечном счете фраза «геноцид советского народа» содержит пресуппозицию, будто такой народ существовал, а значит, если сосредоточиваться только на критике «геноцида», то вторая часть этой словесной формулы будет выглядеть как якобы непротиворечивая.
<…>
Понятие геноцида появилось в конкретно-историческое время и постоянно видоизменялось, подвергаясь перманентной критике то за узость, то, наоборот, за всеохватность, то за якобы излишнюю связь с Холокостом. В логике Конвенции ООН 1948 года оно отсылает к уничтожению народов как таковых (и идет вместе с преступлениями против человечности и военными преступлениям), в академическом дискурсе — к истреблению групп по категориям или войне особого типа против гражданского населения (и здесь также много других терминов и их производных, призванных различать типы насилия), в пространстве политике памяти — к особо значимым массовым преступлениям, требующим особого попечения. Политики, журналисты и активисты нередко проявляют нечувствительность к профессиональным дискуссиям, благодаря чему «геноцид» размывается окончательно: сегодня им называют все что угодно, что, в свою очередь, делает затруднительным и для исследователей употреблять это понятие, по крайней мере, без дополнительных пояснений. В отдельных случаях продвижение «геноцидальной повестки» превращается де-факто в претензию на символическую награду ныне живущим, как если бы страдания других можно было превратить в собственную заслугу.
Моя критика концепции «геноцида советского народа» мотивирована не столько понятием «геноцида» (тем более я не вижу проблемы в использовании его производных), сколько пресловутым «советским народом», а в первую очередь — навязчивым желанием российских властей, ряда чиновников и пропагандистов превратить память о жертвах нацистских преступлений не просто в политико-пропагандистский инструмент, но и в оправдание преступлений и ошибок сталинской системы, агрессии против Украины и «культа Победы». Тем самым речь идет о той модели, когда победы и страдания людей прошлого присваиваются потомками.
Это превращает «советский народ» в имперскую конструкцию, легитимирующую право российских чиновников на захват (под видом «возвращения») чужих территорий,
утверждающую ложное моральное превосходство («мы — победители», или, в более умеренном виде: «мы — наследники Победы») и отчуждающую трагедию реальных жертв нацистов. И вопрос тут не только в евреях или лицах с инвалидностью, особый опыт которых еще в советское время нивелировался и использовался для утверждения «общности страдания» (см. главу «Память о нацистских преступлениях в современной России»). Сегодня даже нереализованный «план Бакке», направленный именно против русских, кощунственно представляется как план геноцида то ли «советского народа», то ли неких «славян» (см. главу «Русские, политика голода и коллаборационизм»). В условиях, когда отсутствуют фундированные исследования о том, как нацисты относились к русским или сколько деревень было полностью или частично уничтожено оккупантами на территории России, я считаю высшей степенью цинизма поведение чиновников и пропагандистов, заявляющих о том, что они «уважают историю и память», и предъявляющих претензии внешнему миру.
<…> Меня интересовала не только критика «геноцида советского народа», хотя каждая новая идеологическая кампания, очередное выступление Захаровой или разномастных пропагандистов подкидывало новые примеры откровенного невежества. Прежде всего меня заботило устройство самой исторической пропаганды и ответ на вопрос: зачем российским федеральным элитам, довольно циничным, вообще нужна история и память о жертвах столь далекой эпохи?
Российские власти любят говорить об истории по той причине, что она позволяет заполнять смысловую пустоту информационного пространства и избегать сущностного обсуждения текущей войны. Яркий пример представляет интервью Путина с американским телеведущим Такером, когда на вопрос о причинах нападения он прочитал 40-минутную историческую лекцию. Конечно, не каждая история здесь пригодна, и из всего исторического разнообразия выбирается то, что наиболее созвучно современному моменту. Ключевую роль играют эмоции: чувство сопричастности Большой Истории и чувство вековечной жертвы обстоятельств и чужой несправедливости. В обоих случаях «геноцид советского народа» позволяет воплотить это в конкретные образы и нарративы. Victimhood nationalism как раз и строится на том, чтобы чувствовать себя жертвой, которой ничего не остается, как бороться с врагами ради обеспечения «вечной безопасности» — и тем самым не замечать собственных преступлений.