Право быть слишком умной

Кто такая Энн Карсон, получившая Нобелевскую премию по литературе? Рассказывает Александр Гаврилов

Нобелевскую премию по литературе в этом году получила канадский поэт Энн Карсон, которая в последние годы живет в Исландии. Одна из ее книг, вышедших на русском, была снята с продажи, а вторая продается с иноагентской плашкой. 

Позавчера я видел милую реплику, которая принадлежала, кажется, живущей в Швеции писательнице Лизе Александровой: «В прошлом году решение Нобелевского комитета было таким безупречным, что в этом премию можно дать любой ерунде». Однако Нобелевский комитет, знаменитый непредсказуемыми решениями, наградил даже более рафинированного автора, чем любой из лауреатов за последнее время.

Энн Карсон прославилась как поэт и исследователь древнегреческой словесности. Она горячо любима литературным бомондом и мировой прессой. 

Поэт Дэвид Солуэй, недобро посмеиваясь, назвал Карсон «машиной для сбора премий». Рано или поздно машина должна была дойти до предела, им же и является нобелевка.

Карсон хорошо переведена на русский, но широкой публике очень мало известна. Я весь день сегодня пытался подобрать отечественных авторов, которые соотносятся с Карсон. Вот когда премировали, например, Дарио Фо (1997), нам было с кем его сопоставить. Сейчас мы бы сказали: «Ну, это как Александру Незлобину дали Нобелевскую премию по литературе». И многие бы поняли. А что тут?

Думаю, если бы мы взяли Ольгу Седакову и Полину Барскову, смешали в пропорции 1:1 в лабораторной пробирке и разлили прозрачным и хрупким слоем, то получилась бы Энн Карсон. К огромному сожалению, я полагаю, что для большинства читателей этого текста имена великого русского поэта и переводчика, эссеиста и проповедника Седаковой и одного из наиболее значительных активно работающих в современности поэта Барсковой неизвестны точно так же, как и нобелевская лауреатка. И мне кажется, что у этого есть значимая причина.

Для культуры Северной Америки очень важный феномен — это кампусная культура и кампусная литература. Это производное от той общественной роли, которую там играют университетские кампусы. По сути, это обособленные города, живущие своей жизнью, и в них, соответственно, зарождается и своя культура. Она вовсе не обязательно элитарна, в ней случаются и совершенно площадные вещи, но при этом на площади, где отпускаются злые и непристойные шутки, собирается зритель всё сплошь с высшим образованием, разве что иногда пока еще не оконченным.

Эта часть культуры очень влиятельна на мейнстрим, культуру для широкого потребителя. Яркий пример такого рода, например, роман Джона Уильямса «Стоунер»: слащаво-трогательное повествование о жизни провинциального профессора, вытащенное из забвения модной французской писательницей Анной Гавальда. Казалось бы, вот книжка, адресованная очень ограниченному читателю. Но счастливая судьба и слабость американцев к французскому шику сделали книгу почти такой же популярной, как слезный сказ об одиноком сеттере «Белый Бим, Чёрное ухо» Гавриила Троепольского у позднесоветской публики. Университетские профессора тоже очень трогательные.

В пространстве русского языка кампусной литературы не то чтобы нет. Но нет кампусов, нет той среды, в которой события этой культуры могли бы кристаллизоваться и захватывать широкую публику. Типичный кампусный роман «Соловьёв и Ларионов» написал, например, Евгений Водолазкин, но чтобы выйти на мейнстрим, понадобились расписные челны романа «Лавр». Блистательным произведением кампусной прозы в сегодняшнем дне стала книга Виктора Вахштайна «Смонг» — вероятно, это как-то провиденциально связано с тем, что Виктор Семёнович строит именно сейчас настоящий русскоязычный кампус свободных искусств в Черногории.

Но культура на русском языке давно, уверенно и яростно антиинтеллектуальна. Это был один из элементов еще раннебольшевистской культурной политики, и с тех пор, увы, мало что изменилось. И в этом смысле мы, как иногда бывает, впереди планеты всей.

Работа Карсон, безусловно, часть кампусной культуры. Она обращена к тем людям, которых может всерьез интересовать рецепция пьес Еврипида и чудом уцелевшие отрывки забытого античного поэта.

Она — популярный поэт для умников. Это книги, которые университетский профессор Хемшир-колледжа дарит восемнадцатилетней дочери, предвкушая будущее обсуждение.

У Нобелевской премии нет никакой идейной линии, кроме гуманистической. Однако нобелевский комитет заколачивает своего рода вешки: «здесь культура, которая значима», «здесь мысль, которая не должна быть потеряна», «здесь работа с образами или звуком, которая имеет самостоятельную ценность». Мне кажется, что в данном случае комитет осуществляет мягкое сопротивление глобально нарастающему антиинтеллектуализму, который в последние годы повсеместно усилился как движущая сила трампизма, путинизма, турецкого османства, израильского бибизма.

Популистские режимы не могут не отказывать в самостоятельности и ценности миру интеллектуалов. И вот мы видим, как Нобелевская премия забрасывает свою отметочку в огород демонстративного интеллектуала, отказывающегося смирять свой интеллектуализм или заниматься им тайком, дома под одеялом.

Еще одна красноречивая деталь. Самая большая поэтическая публикация Карсон на русском языке — перевод Гали-Даны Зингер цикла «Жизнь городов» — появилась в журнале «Воздух». Это главный журнал русскоязычной поэзии — он выходит в зарубежье, печатается на крошечном латвийском хуторе Озолниеки. «Воздух» безусловно является антивоенным, анти-путинским и с отвагой и яростью пропагандирует открытость к разным языкам, культурам и формам свободы — в том числе, тем, которые запрещены в РФ.

Предисловие к «Горько-сладкому эросу» написала Галина Юзефович, и книга теперь продается с иноагентской плашкой. «Автобиографию красного» сняли с продажи из-за ЛГБТ-тематики, а издавшее ее No kidding press вынужденно закрылось — прежде всего, по политическим причинам. То, что именно такие издательства и издания публиковали Карсон охотнее других, не случайность.

Она — человек, движимый внутренней свободой. Такой автор просто не может не находиться во внутреннем конфликте с тем свиномордым популизмом, победно чавкающее шествие которого мы сейчас наблюдаем более или менее повсеместно.

Что почитать?

«Автобиография красного» — роман в стихах. Его нелегко пересказать, потому что, как и положено поэтической работе, действие происходит одновременно на множестве уровней, а естественно разворачивающийся сюжет отсутствует. С одной стороны, герои романа существуют в мире Древней Греции, с другой — в современности.

Центральный герой Герион (сразу человек и монструозное существо с крыльями. — Прим. авт.) восходит к персонажу древнегреческой поэмы Стесихора, от которой почти ничего не осталось — буквально, разрозненные строчки. Их Энн Карсон как исследователь-античник имела в виду, когда писала роман.

Мне очень нравится сцена, в которой главный герой встречается с Гераклом в современной кофейне. Он обнаруживает, что тот со своим спутником и партнером ездит записывать шумы вулканов для фильма об Эмили Дикинсон, который снимает, кажется, BBC, потому что у Дикинсон есть одна строчка о том, что шум судьбы похож на шум вулкана. Ты видишь, как бытийственные пласты и литературные традиции проступают друг через друга.

Сталкиваются древность и современность, отменяя, тем самым, время. Сталкиваются стих (как мы привыкли о нем думать) и проза (как мы привыкли о ней думать) и, кроша друг друга, смешиваются в невообразимую новую природу. Мне кажется, что если что и является сюжетом «Автобиографии красного», то это не события жизни героев, а события жизни языка.

В 2024-м издательский проект «Лёд» выпустил книгу «Горько-сладкий эрос». Это большое эссе, посвященное древнегреческой мысли об эротике и Эросе одновременно как силе и как персонаже. Название отсылает к одной строке Сапфо, которую Карсон вольно переводила на современный английский. Качающееся отождествление мифологических персонажей и философских категорий очень характерно для древнегреческой культуры. Энн Карсон практикует его в своем творчестве. Это не самый распространенный и довольно парадоксальный способ мысли.

Как любое эссе об эротике, текст становится рассуждением и о любви как таковой. «Горько-сладкий Эрос» отчасти отсылает к диссертации Карсон. 

Как и в других ее произведениях, здесь нет границы между ее академической, поэтической работами и ее публичной эссеистикой — тем повествованием, с которым она выходит к относительно широкому читателю.

Менее, чем остальные части ее творчества, на русском представлена ее драматургия. У нее есть такая вещь «Норма Джин Бейкер из Трои» (2019) (Норма Джин Бейкер — настоящее имя Мэрилин Монро. — Прим. авт.). Это произведение состоит из пьесы Еврипида «Елена», которую переводила Карсон, из невозможности перевести эту пьесу и биографии Нормы Джин Бейкер.

Является ли это буквально театральной пьесой? Пожалуй, что нет. Ставится ли в театре? Да, и с большим успехом. Вот вчера узнал, что Антон Долин видел эту постановку и считает чрезвычайно удачной драматической вещью; завидую! Лично у меня в стопке лежит «Антигоник» (2012) с (это и экспериментальный перевод, и авторская переработка трагедии Софокла «Антигона». — Прим. авт.). Слышал, что этот текст замечателен, и собираюсь его читать.

Вопросы задавал Сорин Брут