В Финляндию Анна и ее муж Глеб Яровой переехали после того, как 2017 году супруг журналистки, политолог из Петрозаводского университета, был уволен после запроса ФСБ, — в связи с тем, что написал ряд материалов о нарушениях прав человека в Карелии для издания «7х7». Как рассказывали супруги, в России им «стали поступать сигналы от правоохранительных органов».

— У нас двое маленьких детей, как-то стало тревожно жить, — рассказывает Анна. — И мы решили, что для безопасности, ради будущего детей мы переедем в соседнюю страну. Муж нашел работу с помощью своих связей в научном сообществе в Йоэнсуу (административный центр финской провинции Северная Карелия с населением около 78 тысяч жителей. — Прим. ред.), где мы, собственно, и живем по сей день. Я работала в издании «7х7» какое-то время, затем в «Север.Реалии». Поскольку вся работа была онлайн, для меня мало что изменилось.

В феврале 2022 года я ушла оттуда, подумала, вот, наконец-то у меня будет время больше подумать о своем здоровье, но началась война. С тех пор я ушла на фриланс и больше не работала с российскими СМИ на постоянной основе. У меня были местные проекты в Финляндии, в конце 2024 года я получила финансирование для своей книги от фонда «Коне» (Kone Foundation — независимый фонд, который предоставляет гранты на академические исследования, развитие искусства и культуры). И сейчас я как раз ее заканчиваю.

— О чём книга?

— О людях, которые остались жить в России, несмотря на начало войны и все неприятные последствия. Мы с моей подругой в прошлом году отправились в Россию и проехали на машине от Мурманска до Ленобласти. По дороге встречались с людьми, наблюдали, как сейчас живут приграничные города, которые раньше были завязаны на финских туристов: Выборг, Сортавала и другие. Встречались с людьми, записывали интервью, в формате путевого дневника. Она [скорее] для европейского читателя, который не знает о том, что сейчас там происходит, и выйдет на финском языке.

— Вы и до этого регулярно ездили в Россию?

— Да, раньше мы [всей семьей] часто ездили к родителям в Петрозаводск, жили в шестидесяти километрах от границы. Потом начался коронавирус, были ограничения, но мы всё равно продолжали навещать близких.

В 2023 году году границу закрыли, но мы всё равно старались возить детей в Петрозаводск, я ездила с ними через Нарву. В 2024 году у меня впервые забрали паспорт и «пригласили на разговор». Спрашивали, кем я работаю, что я делаю в Финляндии, есть ли у меня родственники в Украине. Отвечала, как есть: у меня финский паспорт, я там живу, получаю образование.

— Вы уведомляли российские сторону о том, что получили в Финляндии паспорт?

— Да.

— Что было потом? Вопросы на границе стали повторяться?

— В следующий раз я поехала в Россию только в 2025 году, чтобы собирать материал для книги. Никаких вопросов на границе не было. А затем в феврале этого года — я поехала на фестиваль Barents Spektakel в Киркенесе (восемь километров от российско-норвежской границы. — Прим. ред.). И посчитала, что раз я в такой близости от России, то, наверное, можно совместить рабочую поездку и навестить семью. На машине я доехала до Мурманска, а оттуда на поезде поехала в Петрозаводск.

На границе всё прошло спокойно. У меня забрали паспорт, но довольно быстро, через пять минут, без дополнительных вопросов, отдали. Последние разы меня немножко расслабили, и я решила, что могу взять свой основной телефон и компьютер, просто вышла из всех аккаунтов. У меня был с собой «чистый» телефон, который я могла показать на границе, но о нём меня даже не спрашивали.

Под утро я приехала в Петрозаводск, сутки пробыла у родителей, встретилась с лучшей подругой, забрала какие-то документы из местного ЗАГСа, уже запланировала встречи на грядущие выходные, а на следующей день записалась на стрижку и собиралась немного поработать в тишине. Около половины второго я заказала такси и вышла из подъезда. Папа вышел меня проводить.ъ

(Supo, финская служба госбезопасности. — Прим. ред.). Меня взяли за руки и попросили пройти с ними в машину. Там показали свои документы и документы о том, что у них есть разрешение на проведение осмотра помещения по адресу, где живут мои родители.

Папа был в шоке. Потом мы — я, трое сотрудников ФСБ, двое в масках и две девочки-студентки в качестве понятых — все вместе поднялись наверх. Я позвонила в домофон, и сказала: «Мама, открой, тут маски-шоу, мы сейчас все пойдем к нам». На что человек в маске отреагировал: «Это что за проявление неуважения к сотрудникам?!»

— Был ли у вас какой-то план, что дальше делать?

— Я сразу попросила позвонить знакомому адвокату. Я была немножко шокирована тем, что в документе, который они мне показали, были слова о госизмене и о том, будто я шпионю со стороны финского государства. Сотрудники ФСБ осмотрели мой телефон и прошли в гостиную. Сотрудник по фамилии Прохоров, главный среди них, отпустил вооруженных людей после того, как убедился, что я «не собираюсь кидаться на них с ножом». Я, конечно, не настолько опасный преступник, как они обо мне думают. Они сказали, что технику нужно будет забрать на дополнительный осмотр. И попросили проехать с ними в главное здание ФСБ на улице Андропова.

Родители были в шоке. Прямо у них на глазах мне зачитали основания для изъятии техники и о проведении «осмотра» — подозрение в совершении государственной измены.

— Как проходила беседа в управлении ФСБ?

— Меня провели в маленькую комнату на первом этаже. Там посередине стояли стол и стул. Меня посадили на этот стул, что, конечно, было не очень комфортно. Сидишь посередине помещения, прямо как в фильмах. Ну еще бы — лампой в лицо светили. Прохоров спросил: «Вот вы как журналист любите писать, что мы, кровавая гэбня, издеваемся, пытаем людей в застенках. Ну вот вы и напишите, что мы с вами были очень вежливы, очень обходительны». Даже пытались накормить меня. Замечательные люди. Как я вам благодарна!

Дальше разговор был такой: спрашивали о моем отношении к «СВО», про коллег-журналистов, общаюсь ли я с ними, как часто общаюсь. Задавали совершенно простые вопросы, типа, «как давно вы переехали в Финляндию? Где живете? Где учитесь? Чем занимаются дети, ваш супруг?» А потом вдруг спрашивают: «Когда вас завербовали в финскую разведку?»

Я всячески пыталась объяснить, что я никогда не имела дела с финскими спецслужбами и никто меня не вербовал. А они продолжали: «Ну, может, вы не помните? У вас же есть финский паспорт, может быть, вы тогда заполняли какую-то анкету специфическую?» Я объясняла, что нет, я ничего не заполняла.

Отдельно их интересовала моя работа в медиа. Особенно статьи для финской газеты «Карьялайнен» (Karjalainen, региональная газета провинции Северная Карелия. — Прим. ред.). Ну это совершенно обычная финская местная газета, я для нее писала текст о том, как сейчас обстоят дела с туризмом в Карелии.

Меня спрашивали: знакомо ли мне, например, такое издание, как «7×7»? Я отвечала: да, знакомо. Они уточняли: «А откуда?» — я говорила, что работала там. Спрашивали:

— Вам известно «Радио Свобода»?

— Да, известно.

— Почему?

— Потому что я там работала.

— Вы знаете, что эта организация признана нежелательной в Российской Федерации?

— Да, знаю, но я уже не работала там, когда ее признали нежелательной.

Ну так оно и было. Это правда. Я ничего не придумывала.

— Чем закончился ваш разговор? Вас просто отпустили?

— Сработала психологическая защита: со стороны я казалось спокойной, шутила. У меня в этот день была запись на стрижку, и я всё время их торопила: давайте скорее, я вам отвечу и пойду. Они отвечали: «Да-да, конечно, вот еще чуть-чуть». [Ближе к концу] меня спросили, знаю ли я текст статьи УК РФ Российской Федерации о госизмене. После чего сотрудник ФСБ, который задавал мне вопросы, зачитал текст этой статьи вслух. Он [также сообщил], что я могу в любой момент позвонить на телефон дежурной службы, и они с удовольствием выслушают меня еще раз.

Возможно, это был намек на то, что я могу в чём-то признаться. Согласно тексту этой статьи [уголовного кодекса], если ты признаешься в совершении госизмены, то освобождаешься от уголовной ответственности. Уже под конец приехал адвокат, он вместе со мной прочитал распечатанный протокол этого опроса и сказал, что раз они меня отпустили, значит, пока что на меня ничего нет. Возможно, хотят напугать, но медлить с отъездом не стоит.

Следующие несколько дней я провела в дороге, доехала до Мурманска, где перешла границу с Норвегией.

— Что стало с вашей техникой?

— Всё забрали. Они записали номер телефона моей мамы, чтобы передать ей мою технику. Возможно, когда-нибудь это случится, но вряд ли. К счастью, все мои аккаунты были дистанционно заблокированы через правозащитников в тот момент, когда со мной еще вели беседу в ФСБ. Как только мой муж узнал о том, что происходит, он сообщил нашим друзьям, удалось быстро заблокировать Facebook, Instagram, Google-диск и Telegram, [но я] не знаю как это технически было сделано.

— Какой совет дадите тем, кто всё-таки собирается в Россию?

— Я бы не хотела, чтобы обычные люди без журналистского [или активистского] бэкграунда, которые просто хотят увидеть своих близких, прочитали мою историю и испугались. Мы живем в такое время, когда какая-то эмоциональная связь с любимыми людьми очень важна. Это была главная причина, по которой я ездила в Россию. После первых публикаций в финских СМИ меня стали обвинять в социальных сетях в том, что я глупая, что я на самом деле агент ФСБ, что я ездила обнимать березки ради хайпа. Березки у меня и в Финляндии есть,

Но если у вас есть хотя бы минимальные риски, то никогда не берите с собой никакие гаджеты. Будьте готовы, что к вам придут по адресу прописки. Как мне объяснили адвокаты, сейчас есть такая практика, что сотрудники ФСБ не заморачиваются, чтобы какие-то действия совершать на границе. Они знают, что если едет журналист или правозащитник, то он чистит свой телефон, поэтому они дают человеку спокойно въехать. Его задерживают потом, когда он доезжает до места назначения, заходит в свои соцсети, и на расслабоне гуляет по улице. К сожалению, я об этом узнала уже постфактум.