Начиная совместную с Израилем военную операцию в Иране 28 февраля, президент США Дональд Трамп призвал жителей Исламской Республики «брать власть в свои руки», назвав это, «возможно, единственным шансом на протяжении многих поколений». Однако никаких массовых волнений, как в начале нынешнего года, не произошло. Более того, после атаки США режим аятолл демонстрирует еще большую устойчивость. Востоковед, эксперт NEST Centre Руслан Сулейманов, который недавно побывал в Иране, объясняет, почему амбициозный план Трампа провалился.
В октябре 1978 года в Париже встретились два будущих лидера Исламской революции в Иране. Один из них — Карим Санджаби, руководитель Национального фронта, состоявшего в оппозиции шаху Мохаммаду Резе Пехлеви, второй — аятолла Рухолла Хомейни, лидер иранского духовенства, также находившегося в конфронтации с шахскими властями.
Санджаби представил Хомейни проект декларации о целях будущей революции. В документе подчеркивалось, что новое иранское правительство будет руководствоваться двумя ключевыми принципами: демократией и исламом. Хомейни одобрил документ, но дописал от руки еще один принцип — независимость.
Добавление этого принципа было продиктовано травматичным историческим опытом, который пережил Иран (до этого — Персия) на протяжении веков. Страна многократно подвергалась внешнему вторжению, утрачивала суверенитет и была вынуждена сдавать территории соседям.
Например, в начале XIX века в результате русско-персидских войн к Российской империи отошли северные персидские ханства: территории современных Азербайджана и Армении. Во время Второй мировой войны Иран был оккупирован на севере Советским Союзом, на юге — Великобританией. После войны Москва еще какое-то время сохраняла свои войска в Иране, поддерживая сепаратистские настроения среди азербайджанцев и курдов. Кремль отступил только под давлением США и Великобритании.
В 1953 году премьер-министр шахского Ирана Мохаммад Мосаддык, выступавший за национализацию нефтяных и газовых месторождений страны, был свергнут в результате американо-британской операции.
Эти события произвели неизгладимое впечатление на аятоллу Хомейни и других лидеров Исламской Революции 1979 года. В этой связи создание подлинно независимого и суверенного правительства Ирана преподносилось лидерами революции как одно из ее главных достижений, если не самое главное.
Спустя 47 лет уже для нового иранского истеблишмента защита суверенитета и независимость Ирана по-прежнему имеют первостепенное значение.
«Иран подвергался унижениям последние 220 лет. Теперь, впервые за 220 лет, Иран смог показать миру, что он способен противостоять двум ядерным державам, ответить им и не встать на колени, как однажды выразился президент Трамп», — заявил в августе 2025 года в интервью изданию Foreign Policy экс-глава иранского МИД Мохаммад Джавад Зариф, комментируя итоги 12-дневной войны.
Начатую 28 февраля против Ирана американо-израильскую операцию многие в Исламской Республике, притом даже противники действующей власти, воспринимают как попытку лишить их страну суверенитета и присвоить ее природные богатства, начиная с нефти и газа.
Мужчина с детским рюкзаком в руках среди руин начальной школы в Минабе после авиаудара, Иран, 28 февраля 2026 года. Фото: Abbas Zakeri / Mehr News Agency / AP / Scanpix / LETA
«Мы не просили об этом Трампа»
Убийство верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи и других высокопоставленных лиц Исламской Республики стало праздником для протестно настроенных иранцев. И они охотно об этом рассказывают, как только речь заходит о событиях 28 февраля.
Однако затем американские и израильские удары не ограничились ликвидацией лидеров режима и разрушением его военной инфраструктуры.
За более чем месяцы войны в стране, по данным Иранского общества Красного Полумесяца, в результате обстрелов повреждены уже более 115 тысяч гражданских объектов. Среди них, в частности, крупнейшие объекты иранской металлургической и фармацевтической промышленности, а также исторические объекты, включенные в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.
В отчете Программы развития ООН (UNDP) по итогам месяца войны отмечается падение темпов роста иранского ВВП на 8,8–10,4% по сравнению с довоенным уровнем. 4 млн человек оказались за чертой бедности, система здравоохранения перегружена, а рост цен на продукты питания на фоне и без того высокой инфляции достигает почти 60% с момента начала войны.
Кроме того, по подсчетам правозащитников из организации Human Rights Activists In Iran,
под обстрелами в Исламской республике погибли уже не менее 3 500 человек.
На этом фоне даже самые горячие противники режима аятолл задаются вопросом о том, действительно ли эта война является исключительно войной против режима, а не против всего Ирана.
«В условиях, когда гибнут мои соседи, когда Америка и Израиль уничтожают нашу экономику и нашу историю, когда повсюду звучат взрывы, я не могу себе позволить выйти на улицу с протестом», — сказала мне одна знакомая иранка средних лет из Исфахана, третьего по величине города Ирана.
По ее словам, президент США Дональд Трамп сам отвернул от себя протестно настроенных иранцев, притом еще в январе нынешнего года, когда обещал, что «помощь уже в пути», но так ничего и не сделал. В результате десятки тысяч демонстрантов были расстреляны иранскими силовиками, а сотни граждан приговорены к смертной казни.
Существенно подпортил свое реноме американский лидер противоречивыми высказываниями за прошедший месяц войны. Так, например, 12 марта он назвал всех иранцев «нацией террора и ненависти», а 1 апреля пригрозил: «Мы вернем их в каменный век, где им и место».
«Складывается впечатление, что Трамп разозлен на всех иранцев и объявил войну всем нам. Во всяком случае, кажется, демократия в Иране его интересует меньше всего», — делился со мной в Тебризе владелец небольшой кондитерской, который выходил на протесты в январе нынешнего года.
«Вторую неделю у меня болит зуб. Но из-за этой войны я боюсь посещать поликлинику, потому что она может быть связана с силовиками и подвергнуться обстрелу. Мы не просили Трампа об этом», — добавлял он.
Сторонники проигравшего кандидата в президенты Мир-Хосейна Мусави во время марша в Тегеране, Иран, 15 июня 2009 года. Фото: Babak Bordbar / MEI / Sipa / Scanpix / LETA
Потерянная альтернатива
Протестная культура в Иране всегда была на довольно высоком уровне. В отличие от России, где власти насаждают аполитичность, в Исламской Республике, напротив, всегда поощрялась политическая активность.
Представители двух основных политических лагерей в Иране — консерваторы (принципалисты) и реформисты — обычно в преддверии и после выборов выводят сотни тысяч, даже миллионы своих последователей на улицы.
Так, например, в 2009 году сторонники проигравшего президентские выборы кандидата от реформистов Мир-Хосейна Мусави на протяжении нескольких месяцев массово требовали пересчета голосов, полагая, что они были сфальсифицированными.
В последние годы в Иране участились антиправительственные демонстрации, которые возникают по разным причинам: из-за роста цен на продукты питания в 2017–2018 гг., после гибели 22-летней курдской девушки Махсы Амини, забитой до смерти за якобы неправильно надетый хиджаб в 2022-м, из-за стремительной инфляции и обесценивания национальной валюты в 2025–2026 гг.
Однако в каждом случае массовые демонстрации носят стихийный характер, лишены конкретных политических требований и лидеров. Каждый иранец выходит сам за себя и сам для себя формулирует образ перемен. Кто-то готов довольствоваться реформами вроде либерализации экономики и снижения государственного контроля, но в рамках Исламской республики, кто-то настаивает на полной смене режима.
Всякий раз власти, обладающие монополией на насилие, пользуются дезорганизованностью протеста. Но и при этом они всё равно вынуждены реагировать на требования людей.
Например, после протестов 2022 года, проходивших под лозунгом «Женщина. Жизнь. Свобода», с улиц иранских городов практически исчезла полиция нравов, а хиджаб де-факто перестал быть обязательным аксессуаром в публичных местах для женщин и девушек.
Во время недавних протестов в декабре и январе, ставших самыми массовыми за все 47 лет существования Исламской Республики, впервые объединительной фигурой для демонстрантов стал принц Реза Пехлеви, наследник последней шахской династии. Многие в Иране выходили на улицы в том числе, откликаясь на его призыв.
«Но Пехлеви никак не вмешался в ситуацию на земле, не предотвратил массовые убийства гражданского населения. Когда нас убивали, он продолжал сидеть в Америке»,
— вспоминает Фатмех, 21-летняя студентка Университета имени Алламе Табатабаи в Тегеране, которая была участницей тех событий.
Когда аятолла Хомейни в 1979 году прибыл из Парижа в Тегеран, к тому моменту на сторону протестующих в Иране уже перешли силовики и торговцы. В той ситуации ему оставалось фактически лишь объявить о победе революции.
Сейчас Пехлеви не может похвастаться поддержкой ни духовенства, ни бюрократии, ни силовиков внутри Ирана. «Кажется, он ничего и не делает для того, чтобы перетянуть на свою сторону мулл и взять власть в свои руки здесь, а не только в соцсетях», — жалуется Фатмех.
Отсутствие политической альтернативы во время войны — также одна из причин, по которой иранцы не видят для себя возможным выйти на протест. Буквально каждый иранец, даже сторонник режима, спрашивал меня о том, кого имел в виду Трамп, когда 1 марта заявил, что у него есть «три очень хороших варианта» на должность нового руководителя Ирана.
До сих пор он этого не раскрыл.
Спасатели осматривают уничтоженный автомобиль на месте попадания ракеты в жилой дом в Тебризе, Иран, 24 марта 2026 года. Фото: Matin Hashemi / AP / Scanpix / LETA
«Единый Иран»
В то же время жителей Исламской Республики, в том числе протестно настроенных, сильно напугали слова Трампа о том, что карта Ирана по итогам этой войны может измениться. Отдельное негодование практически у любого иранца вызывают намерения США и Израиля разжечь курдский сепаратизм, что также грозит распадом и расчленением страны.
Все лидеры этнических меньшинств в Иране — будь то курдов, азербайджанцев или, например, белуджи, — или убиты властями, или находятся в тюрьме, или в изгнании.
Внутри Исламской Республики нет организованной политической и тем более вооруженной силы, которая выражала бы интересы какого-то из этнических меньшинств, как это было, например, во время гражданской войны в Сирии.
Сами курды или, например, азербайджанцы, в массе своей открыто высказывали мне недовольство режимом мулл, к которому у них свои счеты. Однако перспектива распада страны и гражданской войны и у них вызывает страх и порицание нынешних действий США и Израиля.
«Муллы заслуживают смерть. Это они довели страну до нынешнего состояния. Но это не значит, что с ними должна умереть вся страна»,
— поделился со мной владелец небольшого кафе на окраине Ардебиля, административного центра одноименной провинции на северо-востоке Ирана.
Один из страхов, которым со мной делились представители этнических меньшинств, связан с тем, что в случае социальных потрясений иранские националисты могут устроить погромы этнических меньшинств.
«Мы не хотим превращаться в беженцев, как тысячи несчастных и ни в чём не повинных людей в Сирии или в соседнем Ираке», — сказал мне представитель общины луров в городе Базерган на северо-западе Исламской Республики.
В этой связи интересно, что сторонники режима объясняют вовлеченность Ирана во внутренние дела Ирака, Ливана, Йемена, а также Сирии при Башаре Асаде тем, что таким образом Тегеран якобы сдерживал своих врагов на дальних подступах.
«Как только мы потеряли Сирию и уже почти потеряли Ливан, сионисты почувствовали нашу слабость и сразу ударили по нам в июне прошлого года», — утверждала 36-летняя Соха, участница провластного митинга в Тебризе.
Баннер с изображением верховного лидера Ирана аятоллы Моджтабы Хаменеи на улице Тегерана, Иран, 5 апреля 2026 года. Фото: AFP / Scanpix / LETA
Шанс на перемены
Так или иначе, Иран остается глубоко разделенным обществом. И, например, среди противников режима нередко можно встретить тех, кто поддерживает продолжение войны, но только в том случае, если атаки США и Израиля будут избирательными, без последствий для гражданского населения.
В любом случае протестно настроенные иранцы не видят хороших сценариев для себя. И в случае остановки войны, и в случае ее продолжения режим будет идти по пути еще большего ужесточения.
С избранием верховным лидером Моджтабы Хаменеи ключевые посты в стране занимают представители наиболее ястребиного крыла Корпуса стражей Исламской революции (КСИР), с которым и он сам связан очень тесно, будучи ветераном Ирано-иракской войны 1980–1988 годов.
Так, например, новым главой КСИР стал Ахмад Вахиди, которого разыскивает Интерпол за организацию теракта в Еврейском культурном центре в Аргентине в 1994 году. Новым же секретарем Совбеза Ирана вместо убитого Али Лариджани стал Мохаммед Багер Золькадр, которому по решению ООН запрещено передвижение за пределами страны.
И если до гибели аятоллы Али Хаменеи в Иране могли обсуждаться варианты «мягкого транзита», реформы, то теперь они полностью исключены. Это означает, что
во внешней политике режим будет действовать максимально агрессивно, в частности, используя Ормузский пролив как инструмент сдерживания США. Даже в случае окончания войны, чего прежде никогда не было.
Помимо этого, отставные сотрудники КСИР говорили мне о том, что фетва аятоллы Али Хаменеи 2003 года, предписывающая, что Иран не должен обладать ядерным оружием, теперь может быть официально пересмотрена.
Во внутренней политике власти Ирана пойдут по пути ужесточения репрессий и поиска «пятой колонны», что уже наблюдалось после прошлогодней 12-дневной войны. В целом в 2025 году в Иране были казнены более 1 000 человек, что стало рекордным показателем за последние 15 лет.
С другой стороны, социальные и экономические проблемы никуда не уйдут. И властям придется реагировать на запросы жителей страны. Критики режима все как один убеждали меня в том, что после войны они снова выйдут на протесты при первом удобном случае.
Если при этом недовольным иранцам, а также сотням тысяч (возможно, миллионам) чиновников, силовикам и представителям духовенства будет предложена ясная политическая альтернатива с четкой программой перемен, у Ирана появится шанс на смену режима.
