«Открываю посылку, а там волосина к открытке приклеилась»

Харьковчанин Глеб Куприянов стал беженцем в 15 лет. А до того четыре года прожил с семьей в Израиле. Но летом 2021 года семья решила вернуться в Украину. В Израиле, казалось им, стало слишком опасно: шла эскалация, в любой момент могли начаться атаки. Папа Глеба остался там, а мама с тремя детьми — Глебом и двумя его сестрами — вернулась в Харьков. В феврале, впрочем, они выехали на несколько дней в Винницу: слышали, что война может начаться 16 февраля, и мама предположила, что Винница — это тот самый район центральной Украины, куда оккупантам так быстро не дойти. Но война не началась, и 20 февраля Куприяновы вернулись в Харьков.

— 23 февраля вечером я делал домашнее задание, готовился к контрольной по географии, — рассказывает Глеб. — И когда в шесть утра следующего дня загремели взрывы, помню, первая мысль была совершенно дурацкой: «И зачем я к контрольной готовился?» В Израиле я слышал взрывы, но они были где-то наверху, и в мамаде (в безопасной комнате) я чувствовал себя совершенно спокойно. А тут — слышу, как падают бомбы, как земля трясется, мне очень страшно. Мы жили в частном доме, и я один на втором этаже, где очень тонкие стены. Я спрятался под одеяло, как в раннем детстве, и оттуда писал маме, спрашивал, проснулась ли она. Потом мы все собрались на кухне. 

Мы быстро собрались и поехали с семьей наших друзей — у них тоже трое детей. В Польше решили не оставаться: казалось, что эта война может перекинуться и на соседние страны. Так и добрались в итоге до Нидерландов, а наши друзья поехали в Германию. Через месяц приехал и папа.

Утро 24 февраля для Алины Траторовой, жительницы подмосковного Красногорска, началось со слёз. Она была благополучной перспективной студенткой, которая изучала рекламное дело и одновременно работала в Danone — крупной корпорации с отделами в Украине. Алина регулярно созванивалась и переписывалась с коллегами в Киеве и Херсоне. 24 февраля всё разрушилось.

— Первую неделю я провела в непрекращающейся истерике, — говорит Алина. — Я не могла работать нормально — работала и плакала. На встречах мы с коллегами только об этом и говорили. Потом нас стали отделять от украинских филиалов, разграничивать систему, чтобы мы нигде не сталкивались. Были и обвинения в том, что мы продолжаем работать, как будто ничего не случилось. Я не знала, что делать, пыталась понять, что я могу и что должна в этот момент времени сделать. Целыми днями читала новости и плакала. Ждала, конечно, что вот сейчас народ встанет, откажется воевать, выполнять приказы, начнутся митинги, я тоже выйду, и всё закончится. Я перестала получать удовольствие от простых вещей, которым раньше радовалась.

Потом стала загружать себя рутиной, чтобы не сойти с ума. В таком пузыре я прожила два года: убедила себя, что лучше стать типичным маленьким человеком, от которого ничего не зависит. Хотя раньше я была активисткой — активисткой легкого формата, как я это называю: поддерживала Навального, делала посты в соцсетях. Но с началом войны заморозилась, как многие. Я переживала за своих киевских родственников. Знаю, что сейчас они в Польше, но они перестали с нами общаться еще после аннексии Крыма. С чувством вины ничего невозможно было сделать, особенно когда я видела, что многие люди в России просто принимают с готовностью идеологию путинского режима. Сейчас я понимаю, что, пытаясь слиться с толпой и молчать, я на два года потеряла себя как личность. Сейчас я себя тогдашнюю просто не узнаю. Это другой человек, чужой.

Алина жила в состоянии заморозки в своем Красногорске, а Глеб вгрызался в жизнь другой страны. За год он сдал экстерном всю программу средней школы, выучил нидерландский язык, научился играть на фортепиано и поступил в университет в Ден Боше, на юге Нидерландов. 16-летний студент — явление для Европы редкое. Тем более беженец, да еще и один: родители Глеба после года в Нидерландах решили возвращаться с дочками в Украину. А сын — что ж, раз поступил в европейский университет на факультет международного бизнеса, то грех упускать такую возможность.

16-летний подросток остался один. Университет предложил дешевое студенческое жилье за 500 евро в месяц. Таких денег у Глеба не было. В результате до университета из села, где он жил сначала с родителями, а потом с другими украинскими беженцами, нужно было добираться два с половиной часа. Юный студент решил найти жилье поближе. Опубликовал объявление в местной газете. Ему позвонили 11 человек. И Глеб нашел место в замечательной семье, куда смог перевезти и свое электрическое пианино. Пианино ему подарили уже в Нидерландах, за что он благодарен Нидерландам. И всегда старался отплатить чем-то: в селе, где он жил раньше, играл на органе в местной церкви, и всегда откликался на просьбы сыграть на благотворительном концерте. Кстати, в доме, где жила эта нидерландская семья, было и свое пианино. Но очень расстроенное. А во всём остальном Глебу повезло.

— Глава семьи любит кататься на горном велосипеде, а мы с отцом этим увлекались в Израиле, — говорит Глеб. — А хозяйка дома любит настольные игры, как и я. Так что у нас сразу нашлись общие интересы. У них трое детей, как и в моей семье. Мне предлагала еще одна женщина поселиться у нее, это даже ближе к университету. Сказала, что весь второй этаж будет в моем распоряжении, но предупредила, что не слишком общительна. А мне 16 лет, я один, мне нужно общение, чтобы с ума не сойти. И мои хозяева стали для меня спасением, второй семьей. Местная газета о нас даже статью писала.

А потом появилась Алина. Сначала онлайн: ее друг из Москвы учился с Глебом в одной группе. И однажды, в июне 2024 года, когда Алина созванивалась с другом, Глеб был рядом. Завязался разговор на троих, потом было еще несколько общих звонков. А в сентябре Глеб с Алиной начали разговаривать уже вдвоем. Он рассказывал про Харьков. Обсуждали исторические темы, конспирологию, политику. Могли по три часа вести разговоры. Алина сначала была осторожна: опасалась, к примеру, что «сольют» ее звонок, а дальше — тюрьма.

— Но в конце концов именно история Глеба заставила меня выйти из кокона, — говорит Алина. — Я поняла, что сознательно выбирать молчание — это не по-человечески. Моя личная безопасность, конечно, важна, но такой подход деструктивен. Я перестала молчать, перестала бояться высказывать вслух то, что я думаю. Потом, когда я уже уехала и стала корреспондентом издания Euro Prospects, пишущим о военных преступлениях и о ситуации внутри России, я поняла, что именно Глеб стал катализатором и вернул мне истинную версию моей личности. В России мне всё еще было страшно, но я уже понимала, что должна что-то изменить.

Глеб спасал Алину от внутреннего страха. Впрочем, они оба спасали друг друга. А еще помогали друг другу расти и развиваться. Глеб и Алина обсуждали темы, которые им не с кем было в полной мере обсудить прежде. А еще их внезапно завязавшиеся на расстоянии отношения мотивировали обоих, заставляли быть лучше и стремиться к большему. Так оно и продолжается до сих пор. Алина говорит, что одна из ключевых ценностей их отношений — не мешать друг другу расти, а только вдохновлять.

Зная, что Глеб любит настольные игры, Алина решила отправить ему новогодний подарок с настольной игрой и письмом на украинском языке. Как на грех, доставку в Нидерланды она могла заказать только через «Почту России».

— Для меня это было испытание, — смеется Глеб. — Я даже кока-колу не пью, потому что она в России работает. Никого из тех, кто продолжает бизнес в России и тем самым финансирует войну, я своей копейкой не поддержу. А тут — «Почта России», да еще они упаковали игру в подарочный пакет с каким-то российским городом и предложением посетить их музей. Но я это выдержал, потому что подарок был именно от Алины. И, знаете, это для меня было потрясение. 

Открытку Алина сделала сама. И написала на ней строчки из песни Монеточки «Селфхарм»: «Ты — как десять часов непрерывного сна, ты — четверг, ты — 16:00, ты — ромашковый чай и покой. Как забота, как дом, как способность всерьез и надолго любить, бесконечно любить».

В 2025 году, спустя почти год общения онлайн, Алина уехала в Нидерланды по программе культурного обмена. Если раньше она думала о нескольких европейских странах, то после знакомства с Глебом выбор стал почти очевиден: Нидерланды.

— Я раньше никогда не была в Евросоюзе, — вспоминает она. — Это была моя первая поездка, через Белград. Там потеряли мой чемодан. У меня была пятичасовая ночная пересадка, меня таскали по аэропорту с заполнением бумаг, перерегистрировали на другой рейс, обещали, что чемодан прилетит вместе со мной. В итоге я прилетела в Амстердам после бессонной ночи, три часа ждала чемодан, но он так и не появился. Он просто потерялся со всей моей жизнью, которую я увозила в нём с собой. Я приехала к хост-семье, только поздоровалась и выпила кофе — и помчалась к Глебу. На поезде до него от Амстердама три часа. Но я первый раз в Нидерландах, первый раз в Европе вообще. И, конечно, я опоздала на поезд, поехала на другом и не верила, что мы вообще встретимся. А когда встретились и обнялись, я почувствовала себя, как в кино. Только не в романтической драме, а в комедии, потому что я сразу наступила Глебу на ногу. А потом мы шли и каждые два метра останавливались — не могли поверить, что всё это происходит в реальности.

— Это был шок! — подхватывает Глеб. — Я стоять не мог, предлагал сесть на лавку. Мне перед этим психолог говорила, что не нужно целоваться при первой встрече: после долгого общения онлайн мы должны сначала привыкнуть к телесной оболочке друг друга, не спешить. Но я не мог удержаться — Алина была рядом, живая, настоящая.

Алина по условиям программы должна была до определенного срока прожить в гостевой семье. В Амстердаме она бросилась в волонтерство с головой: писала статьи для Euro Prospects, помогала белорусским политзаключенным и украинским пленным в проектах фонда Libereco, была волонтером украинской общественной организации Vataha, донатила на ВСУ, на теплогенераторы, на Антивоенный комитет, «Медузу» и «Дождь» и еще на многие украинские и антивоенные российские проекты. И каждый свободный день ездила к Глебу. А потом — и летала, потому что Глеб уехал по студенческому обмену в Испанию на несколько месяцев. И писала письма: у них традиция писать друг другу бумажные письма.

— Я собираю коробочку общих воспоминаний, — говорит Алина. — Там и то первое письмо, и открытки, и все наши письма, и билеты в музеи, и чеки. А еще мы везде фотографируемся в фотобудках, и эти фотографии тоже в нашей коробочке.

В июле Алина подала заявление о предоставлении политического убежища. Полторы недели прожила в лагере беженцев, а потом ее вызвали и сказали: «У вас еще не закончился срок действия вида на жительство, поэтому мы не можем позволить вам жить здесь. Закончится — тогда приходите». И сейчас Алина живет на севере страны у подруги Глеба — девушки из Запорожья — и ее партнера-нидерландца. И ждет распределения в лагерь, надеясь, что ее отправят поближе к нему.

Кстати, семьи Глеба и Алины — при том, что ее родители остались в России, а семья Глеба в Украине, — отнеслись к их любви скорее с пониманием. Родителям Алины Глеб нравится: они увидели, какой счастливой стала их дочь. А у Глеба проблемы были разве что с бабушкой.

— Моя бабушка по отцу — гречанка родом из Урзуфа, жила долгое время в Греции. А потом, когда началась война, брат отца — тот самый дядя, который позвонил нам 24 февраля и сказал, что нужно ехать, — ушел добровольцем в подразделение «Кракен» и погиб. И бабушка из Греции вернулась в Харьков, потому что там теперь могила сына. И бабушка настороженно отнеслась к тому, что я люблю россиянку. Но потом она приехала сюда и познакомилась с Алиной. И всё, никаких сомнений и вопросов больше не было. Тем более что бабушка знает, чем занимается Алина.

Только с одним родственником Алина прекратила общение: он обвинил девушку в том, что она предатель Родины, продалась Украине, а в Европе вообще одни геи и наркотики. В общем, как говорит Алина, у человека «высшее телевизионное образование». А в целом, к счастью, они не стали Монтекки и Капулетти нашего века. Они вместе, им трудно, а будущее их туманно. Но Глеб и Алина вместе и строят планы на будущее. Правда, пока — только на ближайшее. Глеб в свои 19 — студент последнего курса университета. Следующим летом он будет дипломированным специалистом и надеется начать заниматься бизнесом или найти работу по специальности. Алине еще предстоит лагерь и проверки. А потом — изучение языка и поиск работы. Но всё это — близкое будущее.

— Я не знаю, что будет с нами после войны, — говорит Алина. — Но не представляю себе возвращение в Россию. Поймите, даже если Путин по волшебству исчезнет в один момент, и внезапно появится демократическая власть, люди, которые сегодня пишут доносы и добровольно идут убивать украинцев, никуда не денутся. Еще до войны у меня было ощущение, что у меня отобрали страну. И если в Украине разрушения физические, то Россию разрушили метафорически. Моей России — той, которую я любила в детстве, — больше нет.