«Я не хочу быть мясом»

Война идет, и люди ее осмысляют. А для начала — наблюдают и описывают. Эта работа может выполняться по-разному.

Можно вести социологические исследования. PS Lab (Лаборатория публичной социологии) регулярно публикует результаты полевых исследований об отношении россиян к войне. Можно собирать свидетельства и писать книги. В издательстве Freedom Letters выходит книга Ивана Филиппова «На Zzападном фронте без перемен», для которой он в течение четырех лет обработал 40 840 постов из 1834 Z-каналов.

Есть еще один способ проанализировать какой-либо процесс: составить словарь языка, который в этом процессе используется, и которым описываются его составные части и понятия. Словарь позволяет собрать воедино терминологию и изучить практики и систему ценностей сообщества, которое пользуется данным языком. Например, узнавая о криминальных и профессиональных жаргонах, мы лучше понимаем мир, который они описывают.

Спецпроект «Эха» «Этнографический словарь войны» антрополога Александры Архиповой и психолога Юрия Лапшина — на мой взгляд, важнейший современный текст. Описывая язык войны, он анализирует ее практики и позволяет проникнуть в то, как эта война устроена, на чём держится, как воспроизводится и к чему ведется.

Словарь был создан на основе утекших из базы писем-обращений военнослужащих и их родственников к уполномоченному по правам человека. «Этот словарь — рассказ о войне через ее собственный язык. Язык, на котором пишут о страхе, смерти, деньгах, приказах и попытках выжить», — определяют свою цель авторы.

Читать словарь стоит не только как исследование, но и как документально-литературный текст со своим сюжетом. Последовательность семидесяти семи словарных статей погружает нас в реальность фронтового быта и теневой экономики войны. Здесь есть термины из «окопного языка», используемого военкорами и солдатами («птичка», «закреп», «грязное небо»). Есть слова из высокого пропагандистского регистра («воин», «освобожденные территории», «уход в бессмертие», «Родина», «искупить вину»).

Есть официальный «некрояз» — язык, которым власть предписывает говорить о войне и смерти («задвухсотить», «негативные списки»).

Но главная тема, проходящая сквозь все словарные статьи и свидетельства, — тема войны как примитивной «корпорации смерти». Язык этой войны — прежде всего язык логистики. Ее голый каркас состоит в конвейере статусов, которые проходит человек-объект: его делают контрактником, затем вымогают деньги, отбирают карточку, его выплаты оседают на счетах командиров. В конце конвейера он может получить статус БП, БО, СОЧ или стать «двухсотым» («попасть в негативные списки»). Большинство конечных статусов не выгодны родственникам, которые пытаются бороться за их изменение.

Тело погибшего остается лежать на поле боя. В том, чтобы его убирать, логистической необходимости нет. Живой пленный пополняет «обменный фонд» («набор единиц, которые можно “накопить” и затем обменять»). Самый желанный конечный статус — это «списание» (увольнение по состоянию здоровья): объект, пришедший в негодность, больше не подлежит обработке и выводится из эксплуатации. Выжить и добиться этого статуса непросто.

Бюрократическое государственное остранение — прием, многократно описанный. От революционной «ликвидации» (слово «ликвидировать» в словаре войны тоже есть) и языка Третьего рейха, описанного Виктором Клемперером и Ханной Арендт («окончательное решение»), до путинских «хлопков» и «отрицательного роста» — эвфемизмы и обезличивание формируют язык, отчуждающий говорящего от того, что он описывает.

На этой войне происходит нечто большее: сами объекты дегуманизации используют по отношению к себе и своим близким тот же язык, превращающий их в пассивный ресурс. Участие в логистике войны предполагает отчуждение от себя, превращение в аватар (для этого служит позывной). Человек отстраняется от себя не только потому, что война невыносима и требует диссоциации. В данном случае диссоциация стимулируется извне с целью превратить контрактника в пассивное приложение к карточке, на которую капают выплаты. Затем выплаты присваиваются, а объект ликвидируется.

Язык этой войны вырос не только из армейского жаргона и тоталитарного остранения. Он — органичное продолжение корпоративного языка довоенной путинской России: «командировка», «контракт», «активный статус». В самом деле, что такое эта война как не бизнес крупной мафиозной структуры, в которой каждый наживается на смерти как может, а низший слой людей используется как природный ресурс («мясо»).

Но слаженно ли работает описанный в словаре конвейер статусов, которые проходят люди-объекты? Нет, он работает плохо и часто заедает. Отсюда важная сюжетная линия словаря: язык жестокости и насилия. Пытки, избиения, ямы с водой или «подвал», удавка, электрошокер, глаза и рот, залепленные скотчем — меры для тех объектов логистики, которые пытаются проявлять субъектность, например, отказываются идти «в штурма» на смерть или отдавать командирам деньги с карточки. Они стали неизбежной частью войны, так как подписывать контракт всё менее выгодно. Человек на войне окончательно становится объектом принуждения.

Характерно, что вначале оно было использовано по отношению к путинскому сроку правления, и только потом стало означать утилизацию людей.

«Этнографический словарь войны» свидетельствует: ее участники мыслятся выгодоприобретателями войны как вирусы. Примитивный агент инфекции-войны состоит только из мяса и денег. Как у любой заразной болезни, у этой войны нет никакой иной цели, кроме репликации самой себя.

Впрочем, даже такая смертельная болезнь, как эта, не убивает иммунитет до конца. Если к воле присоединяется везение, судьбы вируса можно избежать. В проекте использованы и процитированы интервью с несколькими дезертирами. «Я не хочу быть мясом», — передает авторка одного из писем слова мужа, который «совершил ошибку и самовольно оставил часть». Но если не мясом, то чем? Главные слова этой войны нам придется читать между строк.