«Мы тебя пристрелим»
«Новая-Европа» встретилась с матерью Надин Гейслер. Она эмигрировала из-за преследования дочери за помощь украинским беженцам
Надин Гейслер — волонтер из Белгорода, которая в 2022 году стала помогать украинским беженцам, вместе с сестрой Аленой создала «Армию красоток». Надя в том числе ездила на оккупированную территорию Харьковской области, доставляла туда гуманитарную помощь. За это ей угрожали, а в 2023 году подожгли теплицу на участке родителей, с дохода от которой они жили.
Тогда я и познакомилась с Надин — приехала на склад «Армии красоток» в Белгородском районе писать интервью с ней. Практически через месяц, в мае 2023 года, она уехала из России. Позже вернулась и ее задержали. По версии обвинения, она уговорила украинскую волонтерку Ирину Переборщикову сделать перевод другому украинскому волонтёру — Сергею Ковальчуку, а тот отправил донат ВСУ. Деньги даже не проходили через счет, зарегистрированный на Надин. Также, по версии обвинения, Гейслер призывала в инстаграме жертвовать средства ВСУ: только вот аккаунта, указанного в материалах дела, не существует, а на ее официальной странице подобных постов нет. По этим обвинениям Надин посадили на 22 года.
Чтобы добраться до родителей Надин Гейслер, нужно ехать по гравийной дороге на такси из Еревана до одного из поселков. Дорога вся в ухабах и выбоинах, вдоль стоят старенькие дома, больше похожие на самострой. Рядом с их домом выставлены маленькие горшочки с рассадой.
Дом, который сняла семья Надин, выглядит не особо обжитым: мама Евгения с сыном Равилем (младшим братом Надин) живут тут всего несколько недель. До этого дом пустовал около пятнадцати лет, а когда в Армению нахлынули эмигранты из России, хозяева вспомнили про отчасти уже забытое имущество и сдали его за 150 тысяч драм в месяц (примерно 34 тысячи рублей по актуальному курсу). Но это еще достаточно выгодное предложение: за такие деньги в самом Ереване сейчас толком ничего не снимешь, уверяет Евгения.
У Надин и ее мамы одна манера говорить, одни выражения и интонации. Несколько раз за время беседы я слышу в голосе Евгении голос Нади, и эта схожесть вызывает мурашки. Евгения энергично размахивает руками, когда описывает всё пережитое, — так же обычно делает и дочка.
Едва мы переступаем порог, мама начинает рассказывать, как после отъезда дочери, когда ей грозили арестом, пришлось закрыть склад гуманитарной помощи «Армии красоток». До конца аренды оставалось всего два дня, за которые нужно было всё отмыть и вывезти, — и делать это всё предстояло именно ей. Она вспоминает, как потом развозили гуманитарную помощь по соседям, как сами отправляли грузовики, сколько всего пришлось взять за себя.
Потом Евгения делает паузу, и мы начинаем с начала.
Самая «пробивная» в семье
Евгения с мужем жили в Казахстане, в городе Темиртау, там и родилась Надя. Папа работал в пожарной части, и при ней были квартиры для сотрудников, а мама была маляром.
Позже семья задумалась о переезде — жить в России Евгения не хотела, возникли разговоры про Беларусь. Но у бывшего мужа в Белгородской области были родственники, и, прежде чем отправиться в другую страну, семья на несколько недель заскочила к близким. Евгения всё порывалась уехать: полюбить Россию она так и не смогла, но муж покидать страну не хотел. Потом они переехали в дом-развалюху в Корочанском районе, который пришлось ремонтировать своими руками, теплицы, подрастающая Надя — да так и остались.
С папой Нади Евгения рассталась. У него появилась дочка Алена от следующих отношений. У Евгении тоже появились новая семья. Несмотря ни на что, Алена, Надя и Равиль хорошо ладили: Надя как самая боевая всех сплотила, приучив к волонтерству и сестру, и брата. Она даже в самом юном возрасте пыталась помочь ближнему: в детский сад с ней ходила девочка, которой мама не разрешала отпускать волосы и постоянно коротко ее стригла. Смотря на длинноволосую Надю, она постоянно рыдала. Однажды Надя пришла домой и, дождавшись, пока родители уйдут на огород, отрезала себе волосы, чтобы девочка в садике больше не плакала.
Родители долго удивлялись поведению дочки, но со временем привыкли. Потом Надин спасала животных, собирала бездомных кошек и даже уговаривала помочь ей сделать приют, сколотив клетки.
Евгения поддерживала стремление Нади спасать всех вокруг, даже пыталась способствовать, чем может: машину загрузить, вещи и продукты передать. И всегда предупреждала, чтобы та была аккуратнее.
Отъезд из России
Надин решила эмигрировать из России весной 2023 года. Евгения вспоминает, как она позвонила и сообщила, что приедет. Уже дома она рассказала маме, что ей позвонил правозащитник и сообщил, что на нее готовится какое-то дело, поэтому нужно покинуть страну. «Мы посидели с ней в теплице и потом дома. Там больше рёву было. Я вообще не понимала, что происходит», — рассказывает Евгения, наливая чай.
Затем предстояло много сделать: склад, который Надин снимала, без нее перестал работать, и денег на аренду его не хватало. Евгения вспоминает, как распихивали гуманитарку в сараи, ведь дома было очень мало места — чуть больше 26 квадратов. Они жили в поселке Яблоново в Корочанском районе Белгородской области — он сразу вспоминается по новостям об упавшем в том районе самолете ИЛ-76.
Гуманитарку всю нужно было перебирать и заново упаковывать в отсутствие предводительницы «Армии красоток». Какие-то вещи и лекарства планировалось поадресно отвезти людям на оккупированных территориях Харьковской области, но без Нади, которая сама бы надела бронежилет и понесла гуманитарку, это было невозможно. Мешки с указаниями конкретных адресов и имен нуждающихся пришлось распаковывать, чтобы рассортировать: детские вещи — в одну кучу, взрослые — в другую, у лекарств проверить срок годности и разложить отдельно.
— Медикаменты она с Москвы еще до отъезда заказала на три миллиона [рублей]: очень много было перевязочных, кровоостанавливающих. Многое там было именно для больницы, Изюмская ЦРБ еще эти медикаменты заказывала, там бумага с просьбой лекарств от нее лежала, — вспоминает Евгения. Эти вещи и лекарства раздавали соседям и украинским беженцам. — У нас прямо на улице была бедная многодетная семья, у которых даже возможности отопление сделать не было, печкой грелись. Так она ко мне несколько раз прибегала: говорит, у меня, как назло, один заболел, и разом все заразились. Вот приходила несколько раз, просила лекарства из Надиных запасов. Я, конечно, давала — оно всё равно пропадет, ну чего его хранить? Куда его девать-то? Так то старикам, то детям как-то и раздавали всё. А что из продуктов было пропавшее, оставили собакам.
Хорошие продукты же получилось отправить другим волонтерам в Крым, так же как и часть вещей.
Рассказы о горах гуманитарки и миллионных сборах не вяжутся с тем, как семья живет сейчас. Дом в армянском поселке им сдали совсем без ремонта. Внутри нет отделки: голые блоки, а между ними цемент, который за годы успел немного облупиться, между блоками образовались дыры. Впрочем, уверяет семья, стены тут неплохие, а дыры не так страшны, ведь блоки в два ряда. Потолком тоже хозяева не занимались — он весь в выпуклостях и черных пятнах. На потолке прямо над обеденным столом коричневый квадрат — то ли плотная пленка, то ли какой-то лист металла. Евгения пока не решалась посмотреть, что находится за ним.
«Чем больше срок, тем выше ценник на обмен»
Надин вернулась в Россию в январе 2024 года. Евгения говорит, что сама до сих пор не понимает, в чем была настоящая причина.
— Нам она сказала, что она скучает по нам, по дому, а еще — что у нее там нет денег и она не может выжить. Мы же не знали, как ФСБ работает, никогда же не сталкивались. А тут про Надю всё тихо было, ни слова никто не говорил. Ну а какая мама не скажет: «Да, дочка, не приезжай». Мы не понимали всю серьезность ситуации.
Также существует версия, что Надя вернулась, чтобы помочь перевезти собак через границу с Украиной, потому что оставшиеся волонтеры с этим не справлялись.
— Она приехала на такси с двумя чемоданами и с рюкзаком. И как-то так тихо подъехала, мы не услышали, ворота не успели открыть. Так она пишет сообщения: «Это что такое, ворота не открыты! Меня вообще здесь кто-то ждет?» И мы вылетаем, обнимаемся, чемоданы затаскиваем, — вспоминает Евгения.
Обыск начался утром 1 февраля у всей семьи. Эфэсбэшники пришли сразу по трем адресам: в квартиру Нади, к маме в Яблоново и к сестре Алене. В процессе обыска еще и переговаривались: говорили Наде, что уже созвонились с группой в квартире мамы и, дескать, она уже всё рассказала.
— Когда эфэсбэшники говорили, что Надя у них, мы не верили и пытались отмазываться. У нас стоял сейф, неподъемный просто. Раньше Надя там хранила какие-то документы, которые боялась потерять, — ничего криминального, паспорт там. Потом он пустой стоял. И вот когда они не стали вскрывать его и не узнали у нее код, мы не верили, что она у них, — говорит Евгения. А потом вспоминает, как несколько силовиков чуть ли не подбрасывали этот сейф: — Я когда это увидела это, думаю епа мать, если они меня так возьмут, переломают же.
При этом обыск проводили не очень-то и тщательно. Например, сарай, куда, по словам Евгении было страшно заходить, ведь «того и гляди что-то на голову упадет», эфэсбэшники обыскивать не решились. Причем это было бы самое логичное место, чтобы спрятать деньги, — просто распихать по ящикам с инструментами.
Из дома конфисковали всю технику и документы, оставили лишь совсем новый ноутбук, которым семья еще не пользовалась.
— Дальше меня повезли к контрразведке, к оперу в бронированную комнату. Там меня спрашивали обо всём, что касается Надин: что она делала, что мне рассказывала, помогали ли мы ей — вплоть до вопросов, где она училась. Я еще помню, Сашку Скочиленко приплела. Говорю: «Ну, вы прямо так серьезно настроены бороться с девочками». Опер спрашивает: «Ну, например, с кем?» Отвечаю: «Ну, например, Саша — великая преступница, этикетки клеила. Прямо убить за это надо, прямо вот подвергнуть казни. Ну с ума сойти, этикетки целые». Он говорит: «А вот такие твари, как эта Саша Скочиленко, вот такие подлые девули и делают настоящие преступления. Сегодня этикетки, а завтра на президента покушаться пойдет. А человек, который убил, он просидит в тюрьме три-пять лет максимум и больше ничего не сделает. Бояться будет. А эти сучки ничего не боятся», — говорит Евгения и замолкает, вспоминая допрос.
В углу кухни вдруг появляется мышь и, цепляясь лапками за бетонные выступы и щели между блоками, резво начинает карабкаться вверх по стене. Евгения возобновляет рассказ, и мышка, испугавшись звуков, срывается со стены и падает за тарелки.
— говорит Евгения.
Больше допросов не было. Правозащитники рекомендовали семье уехать, но, пока Надю не этапировали и оставалась возможность ходить на свидания, Евгения откладывала это решение.
После задержания Нади Евгения больше не могла работать в теплице, весь день лежала, вставала, лишь чтобы выпить успокоительные и сходить в туалет.
— Я просто лежала и выла. А потом подписали документы на первое свидание, и муж говорит: «Мать, надо вставать, давай на свидание съездим. Или ты свидание тоже пролежишь?» И там, на свидании, уже увиделись, легче стало как-то, — говорит Евгения.
Прямо за ней на подоконнике появляется небольшой черный котик. Он просовывается в приоткрытое деревянное окно и тоже слушает наш разговор. Евгения особенно резко поворачивается, и котик убегает. Он еще совсем дикий, она пытается его потихоньку приручить — отчасти из жалости, отчасти, чтобы мыши боялись, — но пока безуспешно.
«Так и шо я здесь делаю?»
— Свидания для всех выглядят одинаково. Время подходит, раздают эти листочки, с которыми идем на проходную. Там проверяют документы, выписывают талончик, спрашивают, что у нас с собой, нет ли автомата или набора ножей, чтобы поубивать всех по пути. Дальше проходим по лестнице наверх, внутрь СИЗО. Там ждем. Нам открывают одни ворота, проверяют талончики, потом сканируют рентгеном своим, открывают другую дверь, и мы проходим уже на место свидания. Это обычные кабинки закрытые, как телефоны, как раньше в советское время было, — вспоминает Евгения.
На первом свидании они обсуждали преследование: ни Надин, ни родители не понимали, что ей предъявляют, — все официальные обвинения выглядели смешно. Евгения вспоминает, что на первом свидании Надя после всех обсуждений даже спросила: «Так и шо я здесь делаю?»
Ответа на этот вопрос так и не нашлось. Даже официально обвинение основывалось на посте из инстаграм-аккаунта ua_help_nadin, где якобы она призывала жертвовать деньги «Азову». Только вот этой страницы не существует.
Потом адвокат подсказал, как обойти лимиты, и семья начала собирать посылку: у Нади были проблемы с кожей, и ей нужно было регулярно отправлять дорогое лекарство.
На следующих свиданиях тоже обсуждали заведенное дело — по информации обвинения, через «Армию красоток» на помощь беженцам прошло около 60 миллионов рублей. Когда Надя узнала эту цифру, первой ее реакцией был выкрик: «Шестьдесят? Всего?! Должно больше быть!»
В целом на всех свиданиях Надя держалась хорошо, отвечала с оптимизмом и шутками. Даже подбадривала маму, на свиданиях говорила: «Давай вставай».
20 июня 2025 года состоялся суд. Изначально прокуратура просила 27 лет — почти рекордный срок для женщин, такое наказание дали только Дарье Треповой за убийство военкора Владлена Татарского. Тогда она обращалась к прокуратуре: требовала увеличить свой срок на один день, чтобы побить «рекорд» Треповой и получить самый большой срок среди женщин в России. В итоге Надин дали 22 года колонии общего режима и штраф в 320 тысяч рублей.
— Надя в шоке была, она так ухмыльнулась. Я же ревела взахлеб. Но потом мне объяснили или успокоили, что чем больше срок, тем выше ценник. И срок по такому делу не значит, что она на 22 года преступлений сделала. Там преступлений ноль, но срок означает ценник для обмена заключенными, — рассказывает Евгения.
Но всё-таки Наде очень тяжело.
— Морально она держится, но физически организм-то не обманешь (Надин из колонии просила пройти обследование сердца, головы и сосудов, а также писала об острой боли в зубах. – Прим. ред.). Она может 300 раз на день повторять, что всё хорошо, боевой дух не сломлен, как она часто говорит. Но организм сбой дает: ему же не объяснишь, что не надо, что нет у меня аритмии, нет, всё хорошо, зубик не болит, — говорит мама.
Уже после суда, в конце осени 2025-го, на свидания с Надей перестали пускать. Семья уехала в Беларусь — там были родственники, да и казалось, что не настолько родители Надин интересны России, чтобы преследовать их и в Беларуси. Они ошибались.
«С государством шутки играть решили?»
Евгения вспоминает день, когда последний раз была дома, — в декабре 2025 года.
— Мы уезжали за секунду до зимы. К нам пришли друзья, сосед, они помогли всё загрузить. Я только чего-то там упаковывала, а они вытаскивали, всё грузили. Потом я кошку бегала искала, да так и не нашла, — вспоминает Евгения, а после уточняет, что кошка всё же нашлась уже после их отъезда, и ее пришлось отдельно переправлять в Беларусь.
Фура из Белгорода до Беларуси стоила очень дорого — 120 тысяч рублей. Этих денег у семьи не было — пришлось просить у правозащитников, чтобы те организовали сбор. Деньги собрали.
— Мы в машину сели только, стали выезжать. И вдруг повалил сумасшедший снег, всю дорогу замело. Это был не первый, но первый серьезный снег в том году. Такой, что мы не могли от калитки выехать в центр поселка: нам пришлось звать соседа с маленьким белорусским трактором, он вытаскивал. Нас как будто бы в Яблоново что-то держало, — рассказывает Евгения.
Часть вещей так и осталась в Яблоново.
— У нас от Нади осталось несколько военных ящиков, зеленых, деревянных таких. Они были чисто уже под инструменты, под хозяйство, конечно, там ничего военного не было. Но когда мы собирались, водитель увидел их и говорит: «Даже не думайте ничего такого брать, иначе мы все полетим к ФСБ в подвал», — вспоминает Евгения.
Бронежилет с каской Надин тоже так и остался в Яблоново.
Границу прошли без проблем — пограничники толком не смотрели машину и паспорта, просто пускали.
Они приехали в старый дом в деревне, который достался им от родственников. Почти все и без того небольшие накопления отдали на ремонт этого жилья — дом в Белгородской области было не продать, потому что там прописана Надя и получится оформлять продажу только после снятия ее судимости, а это даже не после конца срока, нужно будет еще ждать.
24 июня к ним пришел белорусский КГБ — белгородская ФСБ прислала бумагу.
— вспоминает Евгения.
Мужа скрутили на выходе из уличного туалета с криками: «Мы из КГБ!» Его положили лицом в землю, надели наручники.
— Они в рубашках белых, в джинсах такие все, как будто бы в парк собрались с кем-то погулять. Возраст где-то около тридцати, но удивительно, кого они из себя строят. Один мне пистолет в лоб направил, а второй выруливает, за правую руку так хватает, за спину мне ее выкручивает, а плечом в пол втыкает. Это не самое больное было еще. Потом они на голову наступают, и всем своим грузом же. Я не знаю чем: кулаком, ботинком, но так надавили, что я уже орала: «Только голову пустите!» Мне казалось, у меня башка лопнет просто со всей дури — всем своим весом давили, — вспоминает Евгения.
Потом, говорит, плохо помнит, как вставала, дальше в памяти лишь только, как сидела на кровати и слушала крики кагэбэшников.
— Один орет: «Что приехала сюда? С какой целью приехала?» Я говорю, что какая может быть цель. Дом, семья. Тот опять и опять: «С какой целью?» Думаю, ты дурак или глухой? Что-то одно из двух точно, — рассказывает Евгения и уточняет, что потом силовик потом всё-таки понял цель приезда и начал задавать вопросы, кем она приходится Надин, что о ней знает.
После пару собрались везти в отделение КГБ. Евгения была в одной ночнушке, но ей сказали даже белье надевать при кагэбэшниках.
— Муж тогда кричал: «Где моя жена? Что с ней?» Они его в комнату повели. Он еще спрашивает, на каком основании задерживают, так ему хлоп под дых, типа рот не разевай, не спрашивай, — рассказывает Евгения. И потом с некоторым смешком добавляет, что «эти герои» побоялись мимо собак идти: — За джинсы белые испугались, видимо. Но при этом кричали каждую минуту: «Мы КГБ, мы КГБ, мы тебя пристрелим!» Да мы как-то уже поняли.
Супругов посадили в разные машины и повезли в КГБ.
— Они еще в машине мужу орали: «Сейчас приедешь и всё расскажешь!» Он спрашивает, что им рассказать. Они в ответ орут: «Молчи, застрелю!» — пересказывает Евгения и добавляет, что его весь день продержали в наручниках.
В КГБ, вспоминает Евгения, «Советский Союз не закачивался». С виду обычное здание внутри сохранило все советские интерьеры: старые шкафы, окна, линолеум, кабинеты. А над этим всем висит портрет Феликса Дзержинского.
Их по отдельности повели на допрос на детекторе лжи — они жили в Минской области, так к ним специально приехали два кагэбэшника из Минска с детектором. На этом допросе у семьи спрашивали уже не только про Надю, но и про их знакомых из Украины, есть ли у них связь с украинскими спецслужбами.
После допроса эти же кагэбэшники, которые угрожали и били, стояли в коридоре и улыбались семье: «Вот вы всю правду сказали, так что теперь живите спокойно». Семья поверила. Через месяц к ним приехал участковый и сказал, что есть распоряжение «сверху» доставить семью в миграционную службу.
— Двоих нас [в здание миграционной службы] не пустили, лишь меня одну. Я открываю дверь, захожу, а там этот кагэбэшник сидит, который мне на голову наступал. Сидит такой, нога на ногу, говорит: «Что, нарушаем? Государство обманываем? С государством шутки играть решили?» — вспоминает Евгения. — Почему-то он думал, что мы не прописались по домашнему адресу и нарушаем закон. Рядом сидела женщина из миграционки. Она берет мой паспорт, пока он вот это рассказывал, открывает и говорит: «У нее есть регистрация». Так кагэбэшник как подпрыгнул: «В смысле?»
Впрочем, наличие регистрации семье не помогло — позже им просто вручили документ на выдворение из Беларуси. Причина — превентивная мера, предотвращение беспорядков в РБ. Дескать, приехала семья Нади митинги в Беларуси проводить.
— После этого приехали домой, камеру на ноутбуке и телефоне заклеили. Сидим и шепотом разговариваем: невозможно было избавиться от чувства, что кагэбэшники стоят за дверью или под кроватью кто-то остался лежать из них. И всё. И поехали постепенно чемоданчик купить, вещи собрать, — вспоминает Евгения.
Им дали месяц на сборы и выезд. Денег на переезд у семьи не было — пришлось вновь просить помощи у правозащитников.
Всё это время за ними следили. За несколько дней до отъезда к ним вновь наведался КГБ: под видом строителя-соседа силовик стал предлагать помочь с ремонтом дома и выведывать дальнейшие планы семьи. При этом приехал он «на машине с мигалками».
Из страны их всё же выпустили, пусть и не без проблем.
— Паспорт подаю в окошко аэропорта, отпечатки пальцев. Смотрят на меня, говорят мне: «Щас». Пограничник говорит соседу чего-то, на меня смотрит, пальцем показывает. Я спрашиваю: «Что происходит? Мне что, нельзя пройти?» Отвечает: «Не знаю, сейчас узнаем, ждите». И вот минут 15–20 я так стояла, ждала. Потом всё же выпустили, — рассказывает Евгения.
Пережить зиму
Теперь семья живет в Армении, арендует дом.
— Когда мы сюда зашли первый раз, я говорю: это не дом, а сарай. Но у нас либо этот дом-сарай, либо на улице. Большего мы ничего не нашли. Но мы на эту аренду-то боимся не насобирать. В первые дни по всему дому вообще висела паутина, всё черное от грязи было. Так я уже две недели чищу, мою, а вода каждый раз грязная, — объясняет Евгения.
В доме также не установлены окна на чердаке и двери внутри: есть только входная и в туалет, покрашенная бежевой краской. На потолке там висят всё еще оставшиеся паутинки. По дому заметно, что он застал еще советское время и, возможно, планировался как чья-то роскошная дача. В коридоре стоят советские шкафы и стенки, стулья тоже явно застали то время. Но вот с ремонтом хозяева не успели: проводка сделана на скорую руку — провода прокинуты по стенам и потолку, а в отсутствие люстр в комнатах висят лампочки Ильича. За плитой виднеются железные проржавевшие трубы. Рядом — уже более новая стиральная машина, пожелтевшая от времени. На столе, накрытом клеенчатой скатертью, закрытая от мух нарезка колбасы, сыра, батон — видимо, приветливо разложенная для журналистов. Чуть дальше стоит советского вида кастрюлька светло-желтого цвета и набор посуды в цветочек.
В доме уже кипит сельская работа: на пороге под солнышком стоят горшочки с ростками, в коридоре сушатся грецкие орехи, под столом огромная банка квашеной капусты.
Только в двух комнатах есть какая-то отделка: обои в цветочек — в одной и просто однотонные фиолетовые — в другой. Во всём доме принято ходить в уличной обуви (всё равно убраться тут тяжело и смысла нет разуваться), но в этих комнатках нужно снимать обувь.
Но самое страшное здесь не голые блоки и не грязь, а отсутствие отопления и деревянные окна, которые, думает Евгения, отлично продуваются.
Евгения вспоминает, что еще когда жила в Казахстане, брала маленькую Надю на руки, включала духовку и так грелась: отопления в служебной квартире тогда не было. Но в то время было проще: за электричество платил работодатель мужа, так что можно было не переживать и греться так. Теперь же ситуация иная: денег не всегда хватает даже на оплату аренды этого дома, а на такие огромные счета за коммуналку, если топить дом духовкой или подключать электрические обогреватели, не хватит тем более
О себе дают знать и проблемы со здоровьем. У Евгении больная спина — на позвоночнике появляются остеофиты, костные наросты.
— Я, в общем, каждое утро учусь ходить. Если честно, я встаю с трудом. Иногда меня надо за руки поднять и часа три учиться ходить. К обеду полегче становится. Если приступ, такое ощущение, что внутри, в пояснице, грабли воткнули и вот их шевелят. Тогда нужно курс уколов делать, — рассказывает Евгения.
И при этом ей нужно хоть как-то ремонтировать дом, убираться.
Евгения очень ждет, когда приедут кошки (они сейчас у волонтеров): может, хотя бы мышей поймают, да и одной не так страшно будет. Еще семья хочет снова увидеть свою собачку по кличке Тиффани. Так, говорят, спокойнее будет: если кто чужой подойдет, собака сразу залает.
В какую страну ехать дальше — непонятно. Евгения уже боится загадывать. Конечно, можно было бы вспомнить немецкие корни и попробовать переехать в Германию по программе для поздних переселенцев, но, как рассказали Евгении правозащитники, ей придется сначала ехать туда одной, а только потом пытаться перевезти семью.
У ее сына подтвержденный диагноз ПТСР и биполярное расстройство — последствия обыска, где силовики угрожали его выкинуть из окна. Он до сих пор спит с открытой дверью — вдруг кто-то придет.
Сама Евгения пока не обращалась к психологу: знакомые не советуют ей идти к бюджетным специалистам в Ереване, а на дорогих у нее нет денег. Но она чувствует, что пережитое оставило глубокий отпечаток. «Я пока еще боюсь звуков. Я боюсь сталкиваться с людьми, общаться, разговаривать», — рассказывает Евгения.
Рядом с домом, который семье сняли по приезде в Армению, находилась военная база. С утра до вечера над ней летали истребители. «Думала, вообще с ума сойду. Было такое ощущение, что приехала в Украину», — рассказывает Евгения и говорит, что звуки напоминали ей их прежнюю жизнь в Белгородской области: так, однажды самолет сбили всего в 1200 метрах от их огорода в Яблоново.
Как-то в их доме, уже в Армении, отключили свет. Евгения была одна. Хотя она понимала, что повода для тревоги нет, первой мыслью всё равно было, что это эфэсбэшники или кагэбэшники вырубили электричество, чтобы убить.
Сборы на психолога и ремонт Евгения проводить очень стесняется: она-то хотя бы на свободе, а Надя в тюрьме, и ей же важнее. Тем более сборы для нее в последнее время идут тяжело: правозащитник Алексей Прянишников, например, на днях запускал сбор для Надин, но пока денег присылают совсем мало.
— И деньги, и вещи мы потеряли. Мы взрослые люди и остались с двумя чемоданами, без денег, без ничего. В 50 лет с чемоданом остаться. Мы в чужой стране никто и звать никак. Если бы не волонтерская помощь, нас бы вообще уже, наверное, не было, — говорит Евгения.
Но после этого вновь напоминает, что со всеми трудностями можно мириться, лишь бы дочка была на свободе.
Подпишитесь, чтобы не пропускать новые материалы автора. Мы будем присылать вам ссылки на статьи не чаще раза в неделю.
