Когда открыть ворота концлагерей недостаточно

«То, что мы пережили в лагере, было достаточно тяжелым, но люди никогда не спрашивают нас о том, что мы пережили после освобождения… Мы прошли через многое… [через] ад после освобождения. И никто никогда об этом не говорил — о русских. Конечно, они были нашими освободителями, но они творили с нами ужасные вещи. Они насиловали… и говорили… что, раз мы вас освободили, вы нам должны», — вспоминала варшавская еврейка Люба Московиц.

Табу и политика

Тема сексуализированного насилия в этом контексте табуирована трижды. Во-первых, об этом не хотели вспоминать сами преступники, а многие и вовсе не видели ничего ненормального, например, в склонении к сексу за еду. Во-вторых, молчали жертвы — из-за страха стигматизации себя и своих семей и вторичной травматизации. В-третьих, даже сегодня не все готовы обсуждать столь глубокое противоречие — насилие со стороны тех, кто спас тебя от неминуемой смерти.

Сексуализированное насилие со стороны нацистов исследовано подробно, хотя долгое время оно также находилось на периферии внимания. Как пишет профессор Нина Павловичева в редакционной статье к сборнику «Обесцененное освобождение: сексуализированное насилие против переживших Холокост, 1943–1946», в Восточной Европе эта тема на протяжении долгих десятилетий табуировалась, в то время как в западной поп-культуре, напротив, стала частью бульварной литературы с явной эксплуатацией нацистской маскулинности. Серьезное научное изучение вопроса началось лишь с 1980-х годов, а первые академические статьи о сексуализированном насилии в отношении женщин Советского Союза появились только на рубеже 2010–2020-х годов благодаря украинке Марте Гавришко и россиянке Ксении Сак.

В концлагерях и гетто, как отмечает историк Анна Гайкова, насилие было частью повседневной жизни, причем к интимным отношениям склоняли не только немцы, но и привилегированные заключенные. В мемуарной литературе выработалось два нарратива: один акцентировал насильственный характер таких связей, другой подчеркивал, что иногда случались и романтические отношения. «Сексуальный бартер» был тактикой выживания, однако в ряде случаев можно говорить и о рациональном поведении, которое позволяло спасти родственников или друзей от гибели.

И во время войны, и сразу после нее еврейские женщины свидетельствовали об актах насилия. Уже в 1947 году в Израиле вышел художественный фильм «Дом моего отца», где упоминается этот сюжет, однако в дальнейшем произошло вытеснение темы: как отмечает Павловичева, память о Холокосте нуждалась в образе морального превосходства жертвы, в то время как опыт принудительной проституции, наоборот, нередко виделся как компрометирующий.

С другой стороны, с началом холодной войны в ФРГ особое внимание уделяли теме изнасилования немок красноармейцами: стоит признать, что этот травматичный опыт намеренно политизировался и наряду с живописанием ужасов бомбардировки Дрездена превращался в повестку, препятствующую обсуждению вопроса о «немецкой вине». Точно так же, уже с 1990-х годов, поступала часть элит стран Восточной и Центральной Европы, инструментализируя страдания женщин для усиления представления о своем народе как жертве коммунизма.

Голоса выживших

Сегодня сложно оценить масштабы сексуализированного насилия со стороны красноармейцев. Однако эта тема сама по себе значима для выживших евреев. О распространении среди бывших узниц гетто и концлагерей страха быть изнасилованной красноармейцем рассказывала историк Дайна Эглитис, отмечая, что сами насильники легитимировали свои действия правом победителя и подозрениями в коллаборационизме: дескать, еврейка могла выжить, лишь оказывая сексуальные услуги немцам, а значит, советским солдатам положено то же самое.

Как отмечает американский историк Карли Снайдер, при подготовке интервьюеров для записи устных воспоминаний «Фонда Шоа» Стивена Спилберга учили эмпатическому сопровождению, однако не рассказывали, как работать именно с этой темой. Выяснилось, что многие выжившие не считали приход Красной Армии полноценным освобождением, а более 500 свидетельниц сами подняли тему сексуализированного насилия, несмотря на все сопутствующие этому сложности и даже собственные сомнения в нужности этого рассказа.

Так, еврейка Алис С., рассказывая об освобождении в 1945 году во время «марша смерти» из концлагеря Штуттгоф, упомянула:

 Однако интервьюер не стала развивать эту тему.

Нередко речь шла о том, как жертвами становились родственники, но не сами свидетельницы. Существует как минимум одно свидетельство об изнасиловании мужчины. Несколько человек, бывших подростками во время описываемых событий, рассказывали, что пытались защищать своих матерей от изнасилования, — в одном случае помог советский офицер и выгнал нападавшего солдата. Многие рассказывали о советских солдатах-евреях, которые защищали и спасали евреек от нежеланных контактов.

Как подчеркивает историк Моника Флашка, изнасилование женщин противника — история, уходящая глубоко в века. Мотивы мести за поддержку нацистского режима и его союзников могут быть причиной массового насилия в отношении немок и венгерок: это согласуется с фактом, что уровень сексуализированного насилия на территории Югославии был значительно ниже. Однако это никак не объясняет, почему жертвами становились еврейки. Анализ интервью выживших не дает возможности заключить, будто они подвергались насилию ввиду именно этнического происхождения, — скорее речь идет о специфическом типе маскулинности, толкающем видеть в женщине трофей.

Для ряда женщин это стало подлинным ужасом, который заставил видеть в освободителях даже большее зло, нежели в нацистах. Как свидетельствовала Ханна Мишна, «мы думали, что с немцами нам было лучше. По крайней мере ты не заражаешься венерическими болезнями и тебя не насилуют». Это не единичные оценки. Например, австрийская еврейка Эрика Борозан говорит: «Конец войны для меня на самом деле был почти хуже, чем немцы».

С другой стороны, часть респонденток даже полстолетия спустя без сожалений говорили об изнасиловании немецких или словацких женщин, видя в этом справедливый акт возмездия. Выросшая в вильнюсской ортодоксальной семье Соня Милнер заявляла по поводу немок:

Антрополог Моника Врзгулова, в середине 1990-х занимавшаяся сбором устных свидетельств жертв Холокоста из Словакии, также заметила, что для многих женщин тема сексуализированного насилия при освобождении была очень важна, 20 из 70 респонденток сами начинали говорить об этом. Постоянное чувство угрозы заставляло искать пути спасения: кто полагался на еврея-комиссара, кто мазался сажей, а кого выручал словацкий язык, близкий к русскому. Если удавалось объясниться, солдаты не трогали «своих славян», предпочитая «наказывать» венгерок. Так, словацкая еврейка Магда, которая в возрасте 21 года находилась на территории Венгрии, вспоминала, как пошла с подругой в советскую комендатуру стирать белье:

Другая не менее значимая и тяжелая тема — сексуализированное насилие в советских партизанских отрядах. Как утверждает историк Юлия фон Заал, изучавшая эту тему на примере Беларуси, пребывание «еврейских девочек с партизанами в лесах могло сопровождаться крайними формами насилия, и даже несовершеннолетние становились объектами сексуальных посягательств со стороны своих “защитников”, которые превращались в насильников». Согласно официальной статистике, в партизанских отрядах Беларуси находилось 850 еврейских детей, из которых 622 были в возрасте 12–15 лет. Хотя проследить судьбу всех не представляется возможным, некоторые впоследствии свидетельствовали о пережитом насилии. Например, 12-летняя Итке Браун в 1943 году бежала из гетто Глубокое, после чего была изнасилована партизанами. Затем ее приютила семейная пара партизан, которая погибла после немецкого налета. В 1990-е годы она свидетельствовала: «До сегодняшнего дня я смотрю на всё через призму своего изнасилования. […] Я никогда не получаю удовольствия от секса — никогда».

Фон Заал приходит к выводу, что общим для женских воспоминаний являются указания на страх перед насилием и свидетельства о распущенности партизан, однако этого недостаточно для составления полноценной картины. Некоторые выжившие, наоборот, говорили, что их первоначальные страхи не оправдались. Стратегии выживания различались в зависимости от обстоятельств и включали попытки выдать себя за мальчика или поиск мужчины-покровителя. В конечном счете, заключает исследовательница, «для значительного числа евреев партизанские отряды представляли собой единственную реальную возможность выживания. Однако слабые и дети были нежелательны в лесу, и их юный возраст не служил защитой от насилия и злоупотреблений».

Историк Стефан Кристиан Ионеску, обобщивший воспоминания румынских евреек, указывает, что те из них, кто возвращались из концлагерей за пределами страны, по-разному вспоминают о сексуальных отношениях с солдатами-освободителями: в отношении красноармейцев говорят о нападениях, британцев — о сексуально-бартерном обмене.

Например, 32-летняя Мильям Ханит рассказывает о нападении пьяных солдат в Нове-Място на одну из ее знакомых:

Из-за выстрела солдаты предпочли ретироваться.

В следующие дни Ханит помогала местному доктору в больнице и стала непосредственной свидетельницей «результатов» пребывания здесь советских солдат:

Другая еврейка, Магда Херцбергер, была освобождена британцами в Берген-Бельзене и шесть месяцев еще оставалась там. По ее свидетельству, девушки активно вступали в отношения с солдатами — не только ради бартера, но и чтобы «доказать свою женственность». А ее же из-за отказа спать с британцами из-за религиозных соображений называли «старой девой» и подвергали насмешкам.

В самой же Румынии, как пишет Ионеску, в августе 1944 года также были распространены страхи перед изнасилованием. Однако специфически еврейской темой стало удивление, что их наравне с румынами подвергали насильственной мобилизации или отправке в трудовые батальоны для восстановления разрушенных регионов Советского Союза. Показательно, что в воспоминаниях евреев-мужчин не удалось обнаружить сведений о сексуализированных преступлениях против евреев, однако некоторые оправдывали такое насилие, если оно совершалось против румынок. Писатель Михаил Себастьян писал в дневнике:

«Что это за люди?»

Сегодня, когда спустя более чем 80 лет история Второй мировой войны стала монструозным мифом, эти частные свидетельства имеют большое значение. Дошедшие до нас голоса жертв атакуют мифологию освобождения и то сомнительное представление, будто достаточно перебить охрану концлагерей и открыть ворота, чтобы узники получили свободу.

Представление себя победителем-освободителем нередко порождает моральную слепоту, проистекающую из нехитрой логики: воюющему за правое дело позволено всё. Так и сегодня те россияне, которые возомнили себя «наследниками Победы», не смущаются тем, что их страна ведет агрессивную войну и которую зиму морит холодом мирное население Украины.

Подавляющее большинство евреев были благодарны Красной армии за освобождение. Однако в то время, как одни снисходительно смотрели на случаи насилия, для других оно стало катастрофой. Третьи, наоборот, оправдывали его, если оно было направлено в качестве мести на немецких, румынских, венгерских женщин.

Опыт тотальных войн, геноцида и массового насилия действительно деформирует моральное восприятие, позволяя допускать или даже желать страданий тех, чья вина еще не доказана, но кого видят сторонниками или выгодополучателями действий преступных правительств. Причины появления этих эмоций у выживших необходимо искать в пережитых годах преследований, ненависти, предательства ближних или их равнодушия.

Отдельного изучения требует история эмоциональных переживаний освобождения от нацизма — страха, надежды или искренней благодарности.

Ионеску приводит воспоминания румынской еврейки Лилли Марку, которой в августе 1944 года было всего восемь лет. Красная армия для нее

Как нередко бывает, средства компрометируют цель. Для многих освобожденных характер поведения красноармейцев создавал травматичную ситуацию: приходилось принять то, что свободе от нацизма и спасению своей жизни ты обязан тем, кто готов надругаться над тобою. Тибор Уэстон, участник сопротивления, который под конец войны скрывался в Будапеште, позднее четко сформулировал эту дилемму: